35 лет я проработал председателем МСЭК и строго снимал инвалидность с тех, кто, по моему мнению, ещё в состоянии трудиться. Я гордился тем, что экономлю государственные средства. Всё изменилось в тот день, когда мою жену сразил инсульт, а мои же бывшие коллеги с улыбкой отказали ей в бесплатных подгузниках, бросив: «Она же ещё двигает рукой!» Именно тогда я понастоящему осознал: всю свою жизнь я был цепным псом системы, так не терпящей старости и слабости.
У нас в Украине инвалидность не дают, её буквально нужно выгрызать. От стоящей перед тобой комиссии ждут чуть ли не свидетельства смерти. Я был этой стеной, о которую люди ломали свои судьбы.
Меня зовут Пётр Алексеевич. Мне шестьдесят восемь лет. До прошлого года я был председателем МСЭК в крупном городе служил в Киеве. Через меня прошло много тысяч страдающих: безногих, слепых, раковых, диабетиков.
Про меня говорили, что я «железный человек». Я знал все уловки, умел различить симуляцию. Я безошибочно вычислял тех, кто пытался добиться группы ради высокой пенсии или коммунальных льгот.
Негласно мне ставили чёткую задачу: экономить деньги Пенсионного фонда. Чем меньше инвалидов тем выше премия начальству.
Снимал группы даже с тех, у кого не было пальцев на руках. Глядел прямо в глаза и говорил:
У вас есть другая рука. Можете работать вахтёром или диспетчером. Государство вам не мать родная. Снимаем вторую группу, отдаём третью, рабочую. Следующий!
Я отказывал матерям детей с ДЦП в импортных колясках: выписывал дешёвые украинские, в которых ребёнок орал от боли. Мне достаточно было сказать:
У нас нормы. Украинское ничем не хуже. Терпеть надо.
Я спал спокойно. Я считал себя опорой государства, защитником казны. Зарплата выше средней, уважение начальства, служебная «Шкода», квартира в хорошем районе.
Всё это держалось, пока беда не пришла в мой собственный дом.
Моей жене Татьяне было шестьдесят девять. Всю жизнь проработала учительницей, весёлая, сильная женщина, хозяйка дома. Недавно мы мечтали выйти на пенсию, перебраться под Вишгород, возиться с внуками.
И всё оборвалось одним утром в июле. Она рухнула прямо на дачной веранде инсульт, огромный, ишемический.
Я примчался в больницу, и врач сразу отвёл взгляд:
Пётр Алексеевич, вы ведь медик, поймёте. Правая сторона парализована полностью. Нарушено глотание, речи больше не будет. Она выживет, но это полная инвалидизация.
Я вернул Таню домой через месяц. Моя энергичная жена превратилась в беспомощного ребёнка в теле взрослой женщины. Лежит, смотрит одним живым глазом в потолок, а изо рта течёт слюна.
Начался мой ад. Каждые два часа переворачивал её, менял пелёнки и памперсы, кормил протёртым супом из шприца. За два месяца я сбросил десять килограммов и забыл, что такое нормальный сон.
Денег катастрофически не хватало. Её пенсии уходили на сиделку и лекарства. Нам срочно нужно было оформить первую группу инвалидности и ИПР индивидуальную программу реабилитации. Иначе не получить ни бесплатный противопролежневый матрас, ни функциональную кровать, ни подгузники.
Я собрал все справки и отправился на комиссию к тем, с кем столько лет сидел за одним столом.
В кабинете председательствовала моя бывшая заместительница Зинаида Ивановна, которую я сам учил быть строгой.
Я привёз Таню в старой каталке, одолженной у соседа. Зина посмотрела поверх очков.
В её взгляде было то же безразличие, каким я сам смотрел на людей десятилетиями.
Она попросила Таню поднять левую руку, и жена с трудом, дрожа, подняла её.
Пётр Алексеевич, динамика есть: левая сторона двигается, часть навыков сохранена.
Зина, она не понимает речь, сама не ест и не пользуется туалетом! Нам жизненно нужна первая группа и хотя бы матрас, у неё уже пролежни!
Зинаида только выдохнула и улыбнулась так же, как я некогда вежливо, но ледяно.
Вы же знаете инструкции. Первая группа только при полной утрате всех навыков самообслуживания. Таня ложку к губам поднести может значит, даём вторую группу.
Подгузники? Нам нужно по пять штук в день, у нас просто нет таких денег!
По норме три в сутки при второй группе. Матрас не положен, надо было чаще переворачивать. Бюджет не из резины, Пётр Алексеевич, вы сами всему этому меня учили. Следующий!
Я вывел Таню в коридор.
Там сидели десятки людей: старики с тростью, лысые женщины после химии, матери с детьми в колясках. Все они ждали часами, чтобы доказать этой комиссии своё право на нормальную жизнь.
Глядя на них сейчас, я вспомнил каждого из своей прошлой жизни.
Вспомнил афганца без ноги, которому я отказал в немецком протезе: «Вам уже много лет, хватит и отечественного». Он тогда плакал у меня в кабинете.
Вспомнил женщину четвёртой стадии рака молочной железы: дал вторую рабочую группу «можете дома шить, а рак сейчас лечат». Она умерла через два месяца.
Я вдруг ясно понял: я не заботился о бюджете. Я отнимал у людей их достоинство. Я был винтиком в безжалостной машине, заставляющей страдающих чувствовать себя виноватыми в собственной немощи.
Теперь эта система перемалывала меня самого.
Я присел перед каталкой Тани. Моя сильная, красивая Таня, некогда державшая весь наш дом, теперь сидела и бессильно пускала слюну. Из живого глаза текла слеза. Она всё понимала. Понимала, что её жизнь, её труд не стоят для системы даже одного подгузника.
Прости меня, Танечка, зашептал я и заплакал прямо в коридоре. Простите меня все. Господи, прости меня.
Я ушёл с работы на следующий день. Написал заявление, от пенсии госслужащего отказался. Продал машину, чтобы купить жене хорошую немецкую кровать с матрасом и платить за подгузники.
Сейчас я работаю бесплатно: помогаю инвалидам на комиссиях выступаю как просто общественный юрист. Я знаю все законы и хитрости. Если другим пенсионерам пытаются отказать в самом необходимом, я угрожаю прокуратурой и добиваюсь своего. Достаю коляски, лекарства, путёвки. Сражаюсь с системой её же оружием.
Моя Таня так и не поднялась. Врачи говорят осталось ей немного. Но каждый раз, выбирая для кого-то группу или обеспечив лежачего старика матрасом, я прихожу домой, сажусь рядом с Таней, беру её безвольную тёплую руку и говорю:
Сегодня удалось спасти ещё одну жизнь, Таня.
И мне кажется, она улыбается.
Мы живём в жестоком мире, где старость как порок. И мы забываем: когда-нибудь колокол прозвонит по каждому. Ни связи, ни должность не спасут тебя от беды. Если сегодня ты отказал в помощи слабому не удивляйся, что завтра система откажет тебе самому.
Я понял: человечность важнее любой экономии и карьерных премий. Никто не должен быть бессильным перед чужой жестокостью.
