Старые письма
Когда кроссвордпочтальон, уставший от лестничных подъёмов, стал бросать газеты и конверты у входных дверей, Мария Петровна сначала возмущалась, а потом просто смирилась. Теперь её утро начиналось с того, что она, держась за холодные металлические перила, спускалась по скрипучей лестнице к старому зелёному ящику с полузакрытой крышкой.
Ящик, напоминавший забытый клюквенный кроссворд из восьмидесятых, покрыт облупившейся краской, с цифрами «12», которые уже почти отвалились. Каждый раз, открывая его, он скрипел, будто просил прощения, и Мария Петровна тайно надеялась, что однажды он полностью отвалится, и тогда где же ей искать письма Златы.
Письма приходили нерегулярно: то через неделю, то через месяц, но всё равно. Узкий конверт, аккуратный наклонный почерк, лёгкий аромат дешёвого ароматизированного мыла. Мария Петровна поднималась обратно, ставила чайник на газовую плиту, садилась к столу и разрезала конверт по шву, будто боится порвать душу.
Злата жила в Новосибирске, в тысяче километров от Москвы. Когдато они делили крошечную комнату в общежитии мединститута, зубрили анатомию и делили одну банку тушёнки, как две старые куклы. Потом Злата вышла замуж, а Мария Петровна пошла работать в поликлинику, вышла замуж позже, родила дочь. Дороги их разошлись, но нить между ними не порвалась письма поддерживали её, как тонкий, но крепкий шнурок.
Злата писала о даче, о соседке, которая опять посадила не те помидоры, о сыне, который всё колеблется, решаясь уйти от своей вечно недовольной жены. О давлении, которое «скачет, как козёл», и о новых таблетках, выписанных ей врачом. Между строк читалась прежняя Злата: весёлая, упертая, чуть ироничная.
Мария Петровна отвечала по вечерам, когда квартира становилась тишиной, дочь жила отдельно, а внук приезжал по выходным. В будни слышалось лишь тиканье часов, гудение лифта за стеной и шуршание её пера. Она писала о поликлинике, где подрабатывала терапевтом, о соседях, которые бесконечно спорили изза парковочного места, о внуке Серёже, ставшем «айтишником», который ничего толком не объяснял.
Ритуал был ей дорог: чистый лист, ровный, мысленно обводивший день, выбирающий, что оставить Злате, а что сохранить в себе. Письмо становилось вечером маленьким итогом, написанным неторопливо, будто слышала голос Златы, читающий каждое слово.
Однажды внук Серёжа принес коробку.
Бабушка, сказал он, вытаскивая новый телефон, хватит уже играть в кнопочный телефон. Пора в двадцать первый век.
А я что, живу в девятнадцатом? ответила Мария Петровна, но взяла устройство. Тонкое стекло, тяжёлое, как холодный снег. Ей было страшно даже держать его, будто уронит и всё, минус Серёжи стипендия.
Всё просто. Серёжа провёл по экрану, и яркие квадратики вспыхнули. Это мессенджер. Можно писать мгновенно, голосом, картинками.
А почта чем плоха? улыбнулась Мария Петровна, но в глазах блеснула искра интереса.
Почта хороша, когда получаешь открытку из Сочи. А тут можно с Златой переписываться каждый день.
Сергей уже знал о Злате: иногда Мария Петровна читала ему вслух отрывки её писем. Внук хмыкнул: «Крутая подруга», и решил, что и её тоже надо «осчастливить».
Только Злата этим поморщилась Мария Петровна, подбирая слово, телефоном не пользуется, у неё старый кнопочный. Она говорила.
А у неё внуки есть?
Есть внучка. Вика. Студентка.
Значит, разберёмся. Вы пишете письмо, просите Вику помочь, а я пока всё настрою, сказал Серёжа, подключив телефон к розетке, вводя какието цифры. Мария Петровна наблюдала, как светится экран, как бегут полоски загрузки, чувствуя одновременно глупость и волнение.
Вечером она села за стол, как обычно, но рядом лежал новый телефон, молча показывающий время и погоду. Достала конверт, аккуратно написала адрес Златы, помедлив, в конце добавила: «Злата, Серёжа мне купил телефон, теперь можно письма через него отправлять. Если у Вики будет, пусть тоже посмотрит. Может, и мы научимся. Хотя я уже старая кошка». Запечатала конверт, и на следующий день опустила его в большой ящик у подъезда не в свой зелёный, а в общий, с прорезью для писем.
Ответ пришёл через две недели. Злата писала: «Ты, конечно, отсталая, но я ещё дальше. Вика смеётся, говорит, что всё можно. Пришла к нам в выходные, показала на своём телефоне, как это делается. Так что, Аннушка, удивляй. Вика сказала, что как только я приеду к ней в Новосибирск, она всё настроит. А то и сама приедет. Представляешь, я буду тебе сообщения писать, как молодёжь». Мария Петровна улыбнулась, в письме ощутила тот же задор Златы, с которым та когдато училась ездить на мотоцикле бывшего мужа.
Через месяц внук пришёл снова, сел рядом и терпеливо показывал, как нажимать, куда смотреть.
Вот, сказал он, это чат. Здесь будут ваши сообщения. Сначала добавлю себя, потренируемся.
Он набрал пару фраз, телефон тихо звякнул, экран вспыхнул. Мария Петровна вздрогнула.
Не бойтесь. Это просто уведомление. Нажимайте сюда, сказал Серёжа. Появилось «Привет, бабушка! Это тренировка». Снизу пустая строка.
Пишете ответ, продолжил он, указывая на клавиатуру. Пальцы дрожали, но она медленно набрала: «Привет. Вижу». Вместо «вижу» вышло «виху». Серёжа рассмеялся, но быстро исправил.
К вечеру она уже могла сама открыть чат, написать короткую фразу, отправить. Голосовые пока пугали, но Серёжа обещал, что это позже.
Злата объявилась в мессенджере осенью. На экране появилось новое сообщение от незнакомого номера: «Аннушка, это я. Злата. Вика настроила. Привет из нашего болота». Мария Петровна долго смотрела эти слова, будто Злата сразу оказалась рядом, за стеной, а не за тысячами километров.
Она набрала: «Злата! Я тебя вижу, читаю. Как ты?», и отправила, затаив дыхание.
Ответ пришёл через минуту. Не неделя, а минута.
«Жива пока. Давление шалит, но я не боюсь. Ты как? Серёжа тебя мучает своим прогрессом?». Она засмеялась, написала о поликлинике, о соседке, которая снова ругалась с управляющей, о внукеайтишнике. Пальцы путались, но Злата всё понимала. Иногда в конце фразы появлялся желтый смайлик с улыбающимся лицом.
Это смайлик, объяснил Серёжа, заглядывая через плечо. Типа улыбается. Мария Петровна кивнула и решила его не использовать, как будто он чужой язык. Но иногда, когда Злата присылала особенно колкую шутку, её рука сама тянулась к маленькой рожице.
Переписка стала быстрым, радостным и тревожным одновременно. То, что раньше растягивалось на недели, теперь помещалось в пару строк. Не успела Мария Петровна понять, как уже отправила.
Однажды Злата написала: «Представляешь, сосед по даче подкатывает. Старый хрыч, но глаза ещё бегают. Пришёл с яблоками, предложил чай. А я ему: давление, нельзя волноваться». Мария Петровна нахмурилась, вспомнила, как Злата жаловалась на одиночество, как язвительно отзывалась о вдовцах, которые «ищут бесплатную сиделку».
Она быстро ответила: «Смотри, чтоб не сел тебе на шею. Потом не отпустишь. Они все такие». Ответ пришёл почти сразу: «Спасибо, что так высоко думаешь о мужчинах за семьдесят. Я сама разберусь». Внутри чтото кольнуло, но она не стала писать дальше.
Вечером пришло ещё одно сообщение: «И вообще, ты как будто радуешься, что у меня ничего не получится. Чтобы я с тобой в старости переписывалась и никуда не дёргалась». Мария Петровна отложила телефон, пошла на кухню, налила себе чай. В голове шёл шум. Она снова открыла чат, пальцы дрожали, и написала: «Ты не права. Я за тебя боюсь. Я вижу, как они любят, чтобы их кормили и лечили, а потом уходят к другим». Ответа не было. Минуты, часы, тишина.
Ночью она просыпалась, включала экран, смотрела пустой чат. Утром пошла в поликлинику, мысли всё время возвращались к этим строкам. Днём телефон пискнул Серёжа: «Бабушка, как дела? Не забросила телефон?». Она ответила коротко: «Всё нормально, на работе, потом позвоню». От Златы всё так же ничего.
На третий день она, не выдержав, набрала номер Златы. Долгие гудки, никто не отвечал. Положила трубку, набрала снова та же тишина. «Может, уехала на дачу, связи нет», успокаивала себя, но тревога росла.
Вечером, когда уже собиралась написать долгий извиняющий текст, всплыло уведомление: новое голосовое. С опаской нажала треугольник. Сначала шорох, потом голос Вики, внучки Златы.
Добрый день, Мария Петровна. Это Вика. Бабушка в больнице, был приступ, сейчас в реанимации, но лучше. Я нашла ваш номер в её телефоне. Она просила передать, что не сердится, и что напишет, как только сможет. Простите за запись, я сейчас между отделениями, говорить не могу. Голос дрогнул, запись оборвалась.
Мария Петровна сидела, пока голос Вики не смолк, затем нашла в шкафу старую папку с конвертами, достала чистый лист, села за стол. Рука сама написала: «Дорогая Злата». Писала долго, подробно о страхе, когда перестала отвечать, о глупой ссоре, о том, что ни один мужчина не стоит разрушать давнюю дружбу, о желании, чтобы Злата пила чай с кем угодно, а она только радовалась её счастью.
Конверт получился толстым, она подписала адрес, спустилась вниз и опустила в общий почтовый ящик у подъезда.
На следующий день написала Вике в мессенджере, осторожно: «Вика, здравствуйте. Письмо бабушке отправила. Как она?». Ответ пришёл через пару часов: «Здравствуйте. Ей лучше, перевели в палату. Сейчас слабая, но уже ругается на еду хороший знак. Я ей прочитала ваше письмо, она плакала, сказала, что вы упрямая, но хорошая. Как поправится, сама напишет». Мария Петровна улыбнулась сквозь слёзы: упрямая, но хорошая почти комплимент.
Дни шли, работа, новости, звонки дочери. Телефон лежал рядом, как маленькое окно, в которое пока никто не заглядывал.
Через неделю пришло новое сообщение от Златы.
Аннушка. Пишу медленно, рука дрожит. Твой прогресс чуть не убил меня. Вика говорит, что это шутка. Я ей не верю, но всё равно. Не сердись. Я тогда вспылила. Ты, конечно, тоже молодец, всех мужиков под одну гребёнку. А мне просто хотелось почувствовать себя живой, а не только бабкой с таблетками. Ты меня поняла? Мария Петровна перечитала, потом ответила: «Поняла. Я тоже иногда хочу быть не только терапевтом и бабушкой. Прости, что полезла с советами. Я боюсь за тебя и за себя, что останусь без тебя. Давай договоримся: ты расскажешь всё, а я сначала подумаю, потом напишу, хотя бы минуту». В конце добавила маленький улыбающийся смайлик, долго ищущийся среди десятков других.
Ответ Златы был коротким: «Согласна. Минуту думать моя революция. Я горжусь. Пиши письма, не бросай. А в мессенджере будем болтать по мелочам, как девчонки в общаге». Мария Петровна засмеялась, почти слыша Злату, её особую интонацию.
Вечером достала из пачки новый конверт, положила его на стол рядом с телефоном. Два способа говорить с тем же человеком. Написала письмо о поликлинике, о главвраче, который опять пытался заставить всех выйти в выходные, о старшей медсёстре, поднявшей бунт, о соседке снизу, которая наконец сделала ремонт и перестала жаловаться на протекающий потолок, о сне, где они с Златой бегали по коридору в халатах.
Когда письмо было готово, сфотографировала его телефоном и отправила в чат: «Вот спойлер. Остальное придёт по почте». Злата ответила почти сразу: «Ты издеваешься. Теперь я буду ждать и письма, и конверта. Сердце не выдержит такой интриги». Потом добавила: «Вика говорит, что я могу записать голосовое. Но стесняюсь, вдруг чтото не так скажу».
Мария Петровна долго думала, что ответить, потом написала: «Записывай, что хочешь. Если что, будем выглядеть, будто связь пропала». Через пару минут пришло голосовое. Она нажала.
Ну что, прозвучал хриплый, но узнаваемый голос Златы, вот я, звезда эфира. Говорят, я чуть не умерла, а я думаю, что просто полежала, отдохнула от вас всех. Ты не плачь. Я ещё тебя переживу. У меня планы. Нужно довести до ума того соседа, пусть хотя бы ктото ухаживает за мной, кроме врачей. Мария Петровна слушала, чувствуя, как напряжение уходит. Злата была жива, упряма и смешлива.
Она нажала микрофон, сердце забилось.
Злата, сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, если ты меня переживёшь, я этого не прощу. И про соседа смотри сама. Только если он будет каждый день приходить с яблоками, честно скажи мне. Я тогда приеду и устрою вам обоим разбор полётов. Отпустила кнопку, испугалась, чтоВечером, когда лампа над столом мерцала, Мария Петровна поняла, что дружба, словно старый почтовый ящик, может принимать и бумажные письма, и цифровые сообщения, и всё же остаётся надёжным мостом между их сердцами.
