8 августа 1998 года, Подмосковье
Жизнь с Людмилой началась у меня, коли уж быть честным, не с самой влюбленности, а скорее по настоянию мамы. Я тогда ещё работал учителем рисования, труда, иногда дополнял занятия музыкой в простой сельской школе под Сергиевым Посадом. Не сказать, чтобы глаза горели скорее, как лёд.
Мои дни напрямую зависели от утра: если просыпался с легкой головой мог шутить, улыбаться, говорить по-доброму; но куда чаще тяготился на душе, ходил по дому с застывшей гримасой и отчуждённым взглядом. Людмила с самого начала подметила: творческие люди, дескать, все такие, натуры сложные. Ну, не без этого
Я мечтал раскрыться в искусстве, но ученики и рутина душили вдохновение. Вместо раскрытия потенциала досталось нашему дому я занял самую большую комнату под мастерскую. Люда хотела там когда-нибудь детскую, но дом ведь мой, она спорить не стала. Я там и мольберты расставил, и краски расторгал, и глину таскал творил, как мог. Писал натюрморты, лепил; всё это, честно говоря, на стены вешал и полки забивал. Вещи одну хуже другой. Друзья, бывшие однокурсники с Суриковского училища, приезжали молчали, вздыхали тяжело, глаза в сторону. Никто и разу так и не похвалил.
Самый прямой был Савелий Иванович Орлов старик, всегда с рябиновкой приезжал: «Ты, Коля, хоть что-нибудь когда-нибудь стоящее сделал? Вот жена у тебя только одна хорошая находка!» Я воспринял остро, орал, ногами топал, выгонял гостя через калитку.
Людмила за ним вышла, извинялась: «Простите Николая, вы не правы не надо было так резко!» А тот только отмахнулся: «Не за него говори, деточка Дом-то у вас хороший, да весь испорчен бесполезной мазней. Человеку надо менять себя изнутри вон картины твои говорят, что там пусто»
Потом долго после этого случая бесновался, по дому носился, рвал холсты мучился.
* * *
Люда же мне не перечила. Верила вот появятся дети, и вся эта дурь с живописью пройдёт, мастерскую переделаем в детскую.
Поначалу я ей хлеб домой приносил, зарплату в рублях клал целиком под матрас ну ещё играл во внимательного мужа. Но всё это вскоре прошло: к жене остыл, деньги перестал давать, домашние заботы легли только на Людмилу. Даже на огород и на курятник с Пеструшкой нашей курицей, пусть и смешно.
Когда добрый слух донёс, что жена в положении, обрадовался. Но радость оказалась преждевременной: неделя прошла, а Люда попала в больницу, с ребёнком ничего не вышло
Когда она вернулась домой, никто не встретил. Я двери ей не открыл был зол, обвинял, кричал так, будто она лишила меня будущего. Ещё и мать попала в ЦРБ с приступом. Люда сидела на крыльце до темноты, просила, чтобы впустил, плакала. Мне казалось, что виновата она во всём. Позже так ей и сказал: не любил тебя никогда, на тебе женился по велению мамы, но ты разрушила нашу жизнь.
Шло время, легче не становилось. Я почти не ел, лежал, страдал и в конце концов настоял на разводе. Люда всё терпела, уходить было некуда мама её продала дом и уехала к морю к новому мужу, жилья не осталось. Люда оказалась в капкане.
Когда совсем уж не стало еды, выскребла из шкафов по последней горстке крупы, последнее яйцо, стала кормить меня водой да пюре. Курица всё ещё была, Пеструшка, любимая, с детства отогревавшаяся на руках Люды. Сказала, надо везти на ярмарку в соседнее село, попробовать обменять на продукты.
Я лежал в кровати и просил: «Свари бульон, устал от каши». А она однажды ответила, что не может зарезать курицу, что на продажу мол, её любимое животное.
Перед уходом попросил: возьми несколько моих поделок с собой вдруг кто купит. Она только и вздохнула, взяла две свистульки, да копилку-свинью; и быстро ушла, чтобы я не заставил нести всю мазню на продажу.
***
На улице был зной. Сельский праздник, ярмарка, цветные платки, мед, детские сладости. Люда почти забыла, каково это выходить к людям. К Пеструшке привязалась нежно, курица подскакивала в корзине, клювиком теребила ладонь.
У палатки с бижутерией молодая торговка предложила ей цепочки из меди, Люда вежливо отказалась курицу продаёт. Рядом стоял парень, Денис. Глянул, оживился: «Покажи-ка, что за птица?» Осмотрел, спросил: «Хромает, но крепкая Куплю. А это что у тебя?» показал на свистульки.
Всё купил и курицу, и фигурки. Торговка фыркнула: «Дениска, тебе бы к брату с мясом, а не игрушки скупать!» Люда испугалась: «Вы шашлыки продаёте? Курицу нельзя жарить! Верните» Денис улыбнулся: «Да ты что, маме подарю, пусть куры разводит, не на шашлык». Даже разрешил навещать любимицу.
***
Когда Люда шла домой, Денис подъехал на «Жигулях»: «Ещё статуэтки остались? На подарки куплю!»
***
Вернулась домой, в коридоре Виктор, я, то есть, лежит и стонет, требует воды. Денис заходит, смотрит на мои картины: «Это вы писали? Странно Хочу купить!» Я оживился, забыл обиды, стал выхвалять свои работы.
Гость крутил картины, робко улыбался Люде. Каждый день стал приезжать, всё скупал мои поделки да холсты. А я рад, что мои творения кому-то нужны не понял сразу, что интересует его не мазня, а сама Люда.
Ведь она была всегда рядом: тихая, заботливая, добрая. Между Денисом и Людой возникла какая-то искра, я видел, но не верил думал, всё ещё смогу удержать её без денег, без добрых слов, одним лишь правом на дом и своим одиночеством
В конце концов, однажды Денис уехал вместе с Людой. О них поползла молва женился, счастливы. Я остался в своем доме, полном никому не нужных произведений и опустошения.
Задирать нос было больше не перед кем: некому теперь кормить тертой кашей и яйцами из-под курицы, никто не вспоминает, где лежит ключ от двери, не на кого повесить заботу за домом и за собой.
Такой вот урок: глупо тратить жизнь на гордыню и призрачные амбиции, если рядом с тобой человек, который любит и заботится таких терять нельзя. В жизни, как ни крути, самые настоящие сокровища не картины и не деньги, а человеческое тепло.
