Передумал жениться
В странном, холодном, как зимний утренник, московском институте химии, Архип Глебович задержался допоздна. Вокруг стояли фигурные колбы, наполненные мутью, словно отражающие серое небо за окном. Между ними пробегали серебряные тени, и Архип словно бы переливал сам себя из сосуда в сосуд, исследуя порошки проснувшийся снег в ночи.
В своем сне он был одержим идеей найти невидимую нить между корнями забытого где-то в суровом Алтае растения и загадкой богатства, доступного лишь гениям. Мир вокруг был зыбок: в каждом отражении пробирки Архипу мерещился то свет, то пламя, то сибирский туман.
Он не замечал ни день, ни ночь ни жужжания стирающихся веников в коридорах, ни взгляда новой уборщицы. Софья была легкая, как березовый лист. Она стояла в полутьме, будто в бальном платье из халата, её длинные русые косы чередой стекали на плечи, словно речка на морозе скользит подо льдом.
Софья дремала в углу, слушая, как вода бежит в чайнике, а Архип, сдвинув на лоб странные пророческие очки, мелькал в свете лампы. В какой-то миг он обернулся и увидел, что глаза её сияют странным блеском не то влюбленности, не то полной непостижимости.
Архип Глебович, изумилась она, может, чаю вместе выпьем? Я тут к чаю домашние колбаски принесла. Вечером мама передала из Костромы.
Слово «колбаски» заиграло в его ушах, как весёлое заклинание. Он медленно вышел из круга пробирок и посмотрел на Софью.
Чай с колбасками грех такое отвергать, произнёс он с подчёркнутым достоинством. Софья дрожащими руками вытянула из пакета электрический чайник и пластиковый контейнер, где, как показалось Архипу, катались дымящиеся облаками кусочки сала, запечённого в кругляшки доброй говядины.
Пока чайник булькал, Архип аккуратно изучал контейнер. Он знал, что сомнения живут на границе сна: всё настоящее или мерзнет, или прокисаёт.
Колбаса свежая? спросил он с опаскою. Сколько она у тебя была в рюкзаке?
Софья смутилась: С утра. Там прохладно, отопление ещё не дали.
Так выдохнул Архип. Давайте просто чай. А колбасу домой унесёте.
Но Софья мгновенно вырвала лоток у него из рук, как будто спасая своё сердце.
Да что вы! вспыхнула она. Ваша городская душа не чует настоящего! Вам бы только пакеты и этикетки! Не хотите так я сама съем.
Она распахнула крышку, попробовала, и воздух наполнился запахом детства, словно сибирская топка дымом угостила деревенское подворье.
Архип задумался. Он смотрел, как Софья с аппетитом жует, время от времени облизывая губы, оставляя жирный след на носу. Его собственный желудок зарычал, словно медведь на рассвете.
Хорошо пахнет, пробурчал он, сдержанно. И не испорчено, вроде бы…
Наконец, будто в забытьи, он потянулся и попробовал. Руки двигались сами, и вот он уже откусывает, горячее сало тает, и что-то по-настоящему русское, близкое, зашевелилось в душе; во сне Архип ел и ел, не в силах остановиться.
Великолепно, промямлил он сквозь удовольствие, а Софья засияла, как и положено молодой девушке в новом фартуке.
***
Чтобы отблагодарить за гостеприимство, Архип вызвался проводить Софью до остановки. На улицах Москва скрипела снегом, под ногами длинными тенями растекался лед. Они болтали, узнали друг о друге много нового: Софье всего 23, она моложе, чем казалась. Пока они мерзли, Софья предложила принести на завтра домашнее печенье и творожное, и морковное, как Архип любит.
Он кивнул, и во сне этом Архип стал ждать завтрашнего утра, забыв про свои торсионные поля и формулы.
А ночью ему приснилось постыдное: Соня, словно колдунья, сняла рубашку, открывая плечо цвета только что взбитых сливок. Архип проснулся горящий и смущённый, как будто по весне в прорубь упал.
***
В путешествии домой к будущим родственникам Архип подрагивал, зимний шарф казался висельной петлёй. В такси, трясясь по ямам Владимирской области, он прятал прореженные, седые волосы под кепкой. Соня накануне выщипала самые седые, как будто заботясь о его душе.
Они приехали в деревню, где дома были сгорбленные, как старые князья, крыши из обугленного черепа, трубы венчали перевёрнутые железные горшки.
Дверь открыла строгая женщина в байковом халате Сонина мать. В её взгляде морозились сугробы Январи. Голос был ледяной:
Что ж ты, дочка, такого старого жениха привела? Вам сколько?
Мне сорок, выдохнул Архип.
А Соне двадцать три! громко сказала мать, как будто оглашая приговор на вече.
Архип попытался оправдаться, говорил о любви, о квартире в Москве и даче в Подмосковье, но мать только отмахнулась, как будто мух гоняла.
Да ты моей дочери не жених, а барин. Машины нет, слеповат, стонала она. Придумал из моей дурочки кухарку делать!
В этот момент из-за печи выплыл отчим в расстёгнутой рубахе, с кудрями и алыми губами. Он улыбался, но глаза были слишком озорные больше похожие на театр, чем на жизнь.
Тут началась семейная буря. Соня кричала, что уйдёт, мать хранила фронт, Андрей-отчим командовал парадом. Всё металось, как в сне, в доме ругань, по двору беготня, а на улице сухой красный месяц.
Архип побежал вон, за ворота. В деревне не ловил мобильный, не было ни такси, ни спасения. Ноги промёрзли, снег казался солёным. Его мысли плавали, он клялся себе, что лучше б остался с пробирками.
Вдруг ему стало плохо. Пальцы задубели, в голове будто калёное железо застучало. Приснилось, будто фельдшер из соседней избы вкалывает укол. Потолок кривой, стены белёные, как на картинах Шагала.
Соня суетится, кормит его с ложечки, а в душе Архипа сражается холод и пустота. Он думает: если день переживу, сбегу, и больше никогда, ни за какие рубли которых, кстати, у него было много не подойду к любви ближе, чем на пушечный выстрел.
***
Вернувшись в городскую лабораторию, странная тягучая повседневность залила Архипа с головой. Лаборантка (Анастасия) робко предложила: «Пирог принесла, может, после работы чаю попьём?» но Архип в суровом порыве замахал руками: «Работа важнее!».
Выбежал из института, дома варились на плите вареники с картошкой, пахло жирно, Соня деловито суетилась. Но Архип только спросил: «Что на ужин?» и тут же велел записывать расходы на продукты в блокнотик, чтобы выплатить в конце месяца.
Соня с надеждой пыталась затеять разговор, оправдывала свою мать, шутила, но всё было как будто глухо словно стеклянная стена вставала между ними.
Архип встал, собрал вещи Софьи и мягко выставил её за дверь в сугроб. «Уже поздно, иди домой. Завтра не приходи».
Заскрипел дверной замок, ветер в окне повыл, Архип сел к остывшему ужину. Всё смешалось в голове: колбасы, печка в деревне, женитьба Москва дышала снежным туманом за стеклом, пока Архип вкушал вареники ни горячие, ни холодные, а такие, как бывает только в необычных русских снах.
