Он терпеть не мог свою жену. Просто терпеть не мог
Жили они вместе пятнадцать лет целая жизнь, считай, на одних штанах протереть. И всё это время каждое утро встречал ее родное сонное лицо, но почему-то лишь последний год его начали не по-детски раздражать ее привычки. Особенно одна: вытянет свои длинные руки, зевая под одеялом, и тянет: «С добрым утром, солнышко! Сегодня опять будет хороший день». Формально что такого, а вот ее тонюсенькие руки да мерцающее мурло вызывали у него острое желание убежать завтракать к соседям.
Она, как заведённая, проходила к окну молча таращилась пару минут на улицы Подмосковья. Потом скидывала ночнушку и без комплексов брела в ванную. По молодости он прямо художником себя ощущал восхищался ее телом, живой свободой, граничащей с развратом. Хотя сейчас фигура у нее всё еще отличная, его раздражало это зрелище до злобы. Однажды даже захотел ее подтолкнуть, чтобы ускорить все эти прелюдии к пробуждению, но сдержался и выдал с кухни:
Давай быстрее, надоело уже!
Она ни капельки не спешила. Всё знала и о том, что муж заприметил очередную барышню, и что встречаются они уже третий год, да еще и лично знакома была с этой Веркой (куда уж там скрыться). Но раны самолюбия притерлись и оставили за собой только смутную обиду и ощущение ненужности. Мужнины нервы, вспышки прощала, как плохую шутку жизни, словно бы он хочет вернуть себе потерянную молодость. И всё равно не позволяла ему ломать свой медленный, степенный уклад, старалась ловить каждую минуту, понимать каждое ощущение.
Так она начала жить с той самой минуты, как узнала о болезни. Болезнь, как злой кот, всё царапала изнутри. В первое время очень хотелось рассказать всем: хоть чуть-чуть станет полегче, когда тайна разойдётся по друзьям и родным кусочками Но самые тяжёлые сутки она прожила наедине с осознанием, и на второй день твёрдо решила: молчать. Пусть жизнь утекает зато мудрость появляется, настоящая, тихая, такая, что позволяет смотреть на всё со стороны.
Уединялась она в маленькой деревенской библиотеке (до нее идти минут сорок еще плюс автобус). Вставала между старыми советскими шкафами, на которых библиотекарша Лариса Васильевна толково маркером вывела: «Загадки жизни и смерти». Листала книги, надеялась, что хоть где-то найдётся инструкция по пользованию этой жизнью.
А муж её тем временем бегал к своей возлюбленной. Всё в той квартире было светлым даже шторы с матрёшками! Встречались они стабильно три года, и он вроде бы любил её страшной, неудобной любовью. Заревновал, унизился, пришёл в себя и так по кругу. Жить без молодого, гибкого тела своей пассии казалось ему физически невозможным.
Сегодня он, налив в стакан «Русского стандарта» для храбрости, твёрдо решил: разведусь! Зачем мучить себя, ее, и жену хватит. Бывало ли, что он когда-то жену любил? Хотел вспомнить да не вспомнил. Казалось, раздражала его со дня знакомства. Вот, вытащил фотографию ту, которая хранилась в кошельке ещё с первой зарплаты, да и порвал ее прямо над кухонной плитой.
Встретиться решили в ресторане, где полгода назад чинно праздновали пятнадцать лет брака с оливье, шампанским и всеми положенными тостами. Она приехала первая, улыбалась официантке. А он заехал домой искать документы для ЗАГСа. Перерыл все полки, носки раскидал по всей спальне. Вдруг в ящике нашлась тёмно-синяя папка с замызганной наклейкой. Не видел он её прежде. Открыл, думает ну хоть шпионские фотки найду! Ан нет. Бланки, анализы, печати клиник. Везде ясно написано её фамилия.
Холод от ступней до макушки пробежал как будто и не на кухне он, а на станции МЦК зимой. Закинул медицинское слово в «Яндекс» и тут же прочитал: «От 6 до 18 месяцев». Смотрит обследование полгода назад. Что дальше делал почти не помнил. В голове одна фраза: «6-18 месяцев».
Она его в ресторане ждала сорок минут. Телефон тухлый, сообщение не уходит. Заплатила по чеку пять тысяч рублей, привет московским ценам и вышла на улицу. Было тепло, осеннее солнце благодушно светило над Пушкинской площадью. «Жить прекрасно, какая-то радость прямо здесь и сейчас, даже если ты одна», подумала она.
Впервые за все эти месяцы её накрыло: жалость к себе, горькая, женская. Смогла спрятать страшную правду от мужа, от мамы, от подруг Её заполонила чувство облегчения и безнадёжности: скоро от неё останется только воспоминание. Каково это сохранить всем спокойствие, оплатить чужой душевный покой такой ценой?
Шла по Тверской кругом люди обнимались, спешили, ждали весну, хотя впереди ещё чахлая дремучая зима. Ей уже не суждено было вместе встретить новую весну. Обида захлестнула и проявилась слезами редкими и такими солёными.
Он в этот вечер метался по квартире как медведь по клетке. Впервые в жизни осознал: жизнь действительно коротка. Вспомнил, как познакомился с нею такой молоденькой, смешной. И вдруг будто бы и не прожил он эти пятнадцать лет. Всё впереди: счастье, молодость, обычная нормальная жизнь!
Оставшиеся дни он держался за неё изо всех сил, не отходил. Купил ей плед, читали книги с кухни шуточки придумывали, вместе вязали шарф другу Семёну. Ему казалось, он стал зрелее. Никому бы не поверил, если бы месяц назад услышал: «Ненавижу», и вдруг сейчас Нет, это был не он.
Он видел, как ей тяжело, как она плачет ночью, думая, что он заснул. Понял: нет хуже наказания считывать свой конец по карманному календарю. Видел, как она боролась, хваталась за любые шансы даже за те, что слышала в новостях на «Радио России».
Умерла она через два месяца. Он засыпал аллею до самого кладбища белыми и красными гвоздиками. Плакал горько, даже завхозяйством не выдержал, а был мужиком суровым. Состарился он душой на целую тысячу зим.
Вернувшись домой, под ее подушкой он нашёл бумажку, почти детскую, свернутую вчетверо. Там, аккуратным почерком: «Быть счастливой с ним до самого конца». Подписано под Новый год. Говорят, всё, что загадаешь под ёлкой исполняется. Видимо, так: в тот же год он на салфетке вывел «Стать свободным».
Вот и получили оба то, что загадывали. Хотя почему-то совсем не так, как мечталось.
