Надень шапку, на дворе минус десять, простынешь.
Мария протянула Валентине вязаную синюю шапку с пушистым помпоном ту самую, что девочка собственноручно выбирала в «Детском мире» на Садовой.
Ты мне не мать, ясно?!
Голос Валентины пронзил тишину прихожей, словно удар плетью. Она со всей силы кинула шапку в сторону, будто та была чем-то отвратительным и опасным.
Валя, послушай
И никогда ей не будешь! Поняла?! Никогда!
Дверь с грохотом захлопнулась, дрогнули стекла, в квартиру ворвался декабрьский холод со старой лестничной клетки.
Мария застыла посреди прихожей. Шапка лежала у её ног бесформенная, никому не нужная. В горле встала жгучая обида, предательские слёзы подкатывали к глазам. Она судорожно прикусила губу и вскинула взгляд к белёному потолку: не расплакаться Только бы не сейчас
Полгода назад, переезжая в эту квартиру в спальном районе Москвы, она верила: впереди у них будет тепло, совместные ужины на кухне с кружками горячего чая, длинные разговоры вечерами, поездки за город на дачу на подмосковном электричке Сергей так ярко описывал свою дочь: умная, замкнутая всему виной смерть матери. «Нужен лишь срок», повторял он. «Она привыкнет, потеплеет».
Время шло, но Валентина становилась только холоднее.
С самого первого дня, стоило Марии переступить порог уже как новоиспечённой жены, девочка замкнулась, словно за неприступной стеной. Всё помощь в учёбе, попытки поддержать разговор, даже невинный комплимент разбивались о твердое молчание. На предложение погулять «Нет времени». На помощь с математикой «Я сама». Даже улыбка вызывала в ответ только долготерпеливое презрение.
У меня есть мама, Валя заявила так, что стало ясно: никакой другой не признает.
Они завтракали, пока Сергей в спешке собирался на работу, хватал тёплый кофе.
И была, и будет. А ты здесь никто.
Сергей едва не поперхнулся, бормотнул нечто успокаивающее. Мария натянула на губы фальшивую улыбку и промолчала.
Дальше стало только хуже.
Теперь Валя действовала тише, острее, как ледяной ветер: не замечала мачеху, отвечала односложно, тут же покидала комнату, стоило Марии войти.
Папа другой был, бросала она однажды за ужином. До тебя всё по-другому было. Мы с ним разговаривали. А теперь
Она умолкла, уткнулась в тарелку. Сергей побледнел, Мария отложила вилку, с трудом подавив ком в горле.
Сергей метался меж двух огней. Вечерами крался в спальню одинаково чужую и ей, и ему и прошептывал:
Она просто ребёнок, Маша. Ты подожди, у неё всё ещё болит. Дай время.
Потом шел к Валентине, просил быть терпимее:
Маша хорошая, она старается, правда старается. Дай ей шанс.
Мария слышала их разговоры через тонкие стены. Голос Сергея усталый, изломанный. Ответы Вали колкие, обжигающие.
Муж постоянно был как на натянутой струне: по новой складке меж бровей, по тому, как сжимался, когда женщины встречались взглядом за обеденным столом, по синеве под глазами. Но выбрать он был не способен или не хотел.
Мария подняла шапку, смахнула несуществующую пыль, повесила на крючок и медленно прошла в гостиную. На пороге остановилась, не в силах сделать шаг.
Фотографии. Их было десятки по всей комнате: на стенах, на полках, на подоконнике. Светлая, нежно улыбающаяся женщина на свадебном снимке. Та же с маленькой Валей на руках, рядом с Сергеем, молодым и радостным, почти неузнаваемым. Семейные обеды, Новый год, отпуск на Черном море
Елена. Первая жена. Любимая. Умершая
Вещи Елены по-прежнему хранились в шкафах платья аккуратно сложены, шерстяные шарфы и кофты пересыпаны сушёной лавандой. В ванной на отдельной полке стояли её духи и кремы, около двери пухлые розовые тапочки. Словно она вышла в магазин и скоро вернётся, пахнущая морозом.
Мама варила это вкуснее, бросала Валя за обедом. Мама по-другому делала. Маме бы не понравилось.
Каждое сравнение било как пощечина. Мария кивала, улыбалась, а ночью смотрела в потолок и думала: как соперничать с идеалом? Как стать ближе, чем воспоминание, становящееся с каждым годом всё светлей, всё недостижимей?
Сергей теперь она видела это ясно всё ещё любил Елену. Он смотрел её портреты с такой безысходной тоской, что у Марии все сжималось внутри. Слушал Валю, рассказывающую о матери, и становился каменным, грозно-замкнутым.
Кем она для Сергея была? Спасением? Попыткой заполнить пустоту? Подругой, хозяйкой, удобной женщиной?
Ночами Мария ловила блики на потолке чужой комнаты и гадала: зачем нужна здесь она? Она поняла: этот брак трещит. Сергей так и не простился с прошлым. Валентина никогда её не примет.
Ошиблась ли она? Самая большая, непоправимая ли это ошибка?..
Понимание это осело в душе, когда ещё одной предутренней ночью она лежала, не сомкнув глаз, слушала равномерное дыхание Сергея. Он всегда засыпал быстро стоило отвернуться к стене. А она оставалась лицом к потолку, к теням фонарей и фотографии Елены на комоде, которую никто не рискнул убрать.
Довольно.
Решение пришло хрупко и чётко. Эту войну не выиграть. Против памяти не будут бороться ни света, ни слова. С прошлым в этом доме не расстались. Здесь у неё нет и не будет места.
Мария поднялась с кровати. Сергей и не пошевелился.
Через три дня она пришла в районный загс. Без адвоката, без свидетелей. Просто паспорт и свидетельство о браке. Заполнила анкету, расписалась бумажным почерком. Их в окне была сдержанная, опытная жалость таких женщин здесь видели немало.
Маша…
Сергей увидел бумаги вечером. Стоял посреди кухни растерянный, усталый, белее мела.
Что это?
Там всё написано. Мария мыла посуду, не оборачиваясь. Я на развод подала.
Почему? Как Мы даже не говорили
А что нам ещё обсуждать, Серёжа?
Она выключила воду, вытерла руки о вафельное полотенце, повернулась к нему.
Я устала жить в музее. Устала быть второй. Устала смотреть, как ты смотришь на её фото. Устала слушать, что я никто.
Валя же ребёнок, она ещё не понимает!
Прекрасно она всё понимает. Как и ты. Только признай себе наконец.
Сергей подошёл ближе, взял её за плечи осторожно, будто боялся сломать.
Маша, давай поговорим, я всё исправлю… Поговорю с Валей, уберу фотографии, мы начнём всё с начала…
Ты её любишь.
Не вопрос приговор. Она смотрела в его глаза, и всё знала без слов.
Ты всё ещё любишь Елену. Я тебе кто? Заплатка? Удобство? Женщина, что варит суп и стирает рубашки?
Это не так…
Тогда скажи честно, что забыл её. Скажи…
Молчание.
Сергей отдёрнул руки, шагнул назад. Лицо за минуту стало каким-то старческим, усталым, беззащитным.
Мария только кивнула. Она этого и ждала.
Валентина сидела в комнате, дверь была полуоткрыта. Когда Мария проходила мимо мальчишеская улыбка мелькнула на губах. Коротко, торжествующе: победила!
Дальше механика: шкаф, вешалки, чемодан. Платье, купленное Сергеем к годовщине три месяца назад. Духи, долго выбираемые в «ЛЭтуаль». Книга, которую они читали вместе и так и не дочитали…
Мария складывала вещи аккуратно, не думая. Только собирала.
Вечер тянулся бесконечно. Она сидела на кровати рядом с двумя чемоданами. Два чемодана всё, что осталось от её мечты.
Восемь часов такси ждало у подъезда. Чемодан спустила сама, водитель молча помог водрузить вещи в багажник. Ключи положила на тумбочку в прихожей.
Машина тронулась. Мария не обернулась.
Москва за окнами была тёмной, равнодушной. Фонари горели над остановками, редкие фигуры спешили к метро. Позади осталась чужая квартира, в ней её незаконченная роль, Сергей с призраком прежней любви, Валентина с её беззаветной преданностью маме.
Мария смотрела на огни города и дышала впервые за долгие месяцы свободно.
Одиночество страшило. Но жить в тени идеала было страшнее.
Она выходила в ночь с нуля. Без мужа, без семьи, без иллюзий. Но хотя бы без вечного сравнения с женщиной, которой теперь не существует.
