Как будто бы всё это происходило не наяву, а в каком-то странном, мороком навеянном сне, где слова текут, как вода сквозь пальцы, а лица вспыхивают и исчезают в густом столичном мареве. Мать Максима Альбина Константиновна вдруг стала похожа на сполошившуюся ворону, чуть ли не крыльями машущую, да всё выкрикивающую:
Как это не собираешься заниматься ребёнком моего сына? её клокот слово переламывал пространство кухни, будто пускала по воздуху волны, тяжёлые, вязкие.
Во-первых, я вовсе не отворачиваюсь от Игорька, отозвалась Рита с усталой мягкостью, будто издалека. Она ощутила, что ступает по кромке облака среди московских высоких домов, рядом обладала окнами вечерняя Москва, и тусклый свет фонарей подёргивал всё вокруг золотой дымкой. Напомню: это именно я после работы гоняюсь по квартире со шваброй и кастрюлями, и из стиральной машины вечно слышу пустое урчание. Помогать могу, подсказывать могу, но полностью родительской обязанностью нет, не возьмусь на себя.
Выражение лица Альбины стало резким, резче хруста старых москвичёвских дворов осенней ночью. Плечи напряглись, мелочи посыпались с её языка, как крупа:
То есть вот как… Лицемерная, значит?
Образы сменились, и через вихрь разговоров свистом пронеслись сплетни где-то на окраине сновидения возникла сцена встречи одноклассников, окружённая щелчками бокалов и шарканьем старых туфель по паркету бального зала. Там Светка, та самая Светка с парадоксально острым языком, заявила громко:
Да, ты, Ритка! Кому вообще работа нужна, если за неё не платят? Как в старые добрые времена, будто всё ещё девчонки в школьной раздевалке обсуждают чьи-то тайны.
Но Рита изменилась. Как будто вдруг за спиной у неё появились прозрачные крылья, наполненные московским ветром.
Не все вынуждены считать каждую копейку, сказала она и пожала плечами так, словно сбрасывала с себя осенние листья. От отца мне две квартиры достались: одну на Тверской, а другую от бабушки с дедом, та что в Хамовниках. Сдаю обе, и между арендой и приятными мелочами, хватает мне и на жизнь, и на радость. А работу я выбираю по душе.
Светка вдруг стала прозрачной, будто стеклянная статуэтка на морозе, а остальная компания улыбалась, качая головой.
Не каждому так везёт, добавил Валька, тень которого сливалась с бархатными обоями, и теперь речь вдруг скользила по разным темам: кто где задержался, кто стал бухгалтером в Иванове, а кто уехал в Сочи и теперь варит кофе на побережье.
Рита рассказывала о своей работе с такими детьми, что временами казалось: её слова пушистые облака, на которых кто-то прыгает. О мальчике, что родился с гипоксией, и как вскоре начал говорить, потому что вовремя встретил своего логопеда. И если б родные махнули рукой, сейчас была бы иная жизнь у малыша.
Так ты, прояснил Валерка, выбрала осмысленное дело, потому что можешь.
Компания растеклась по паркету, как мрамор в музейных снах; смех вспыхнул, угас, а Рита почувствовала будто за ней кто-то наблюдает. Тень скользнула по стене… и пропала. Некого здесь было опасаться.
Прошла неделя, осенняя Москва хрустела влажными тротуарами. Двор между сталинками был затянут сырой пеленой. Рита вышла рано утром на парковку её «Лада» была наглухо зажата чужой «Калиной». Позвонила по номеру; с того конца посыпались извинения.
Простите-простите, сказал мужчина, спускаясь по лестнице, улыбаясь, будто колокольчики звенят. Да негде тут встать, совсем беда. Я Максим.
В тот момент его голос прозвучал на частоте её собственного дыхания уютно и доверчиво. Они встретились, и встречались вновь и вновь, и очень скоро Рита уже не представляла, как не просыпаться рядом с этим человеком.
Максим и его сын Игорёк приняли Риту как родную: мальчик был особенный, но Рита нашла к нему лазейку, как кивнуть радуге после грозы. Она рассказывала Максиму нехитрые тайны общения, делилась профессиональными находками.
К Новому году они съехались вместе благо, свои квадратные метры у Риты не висели тяжёлым слоем на плечах: всё решалось через надёжное агентство, деньги копились на карточке Сбербанка, московские ордеры уютно спали в паспорте.
Сначала всё было как внятный сон, но тревожные сигналы начали проникать, словно забытые часы тикают в остывающей квартире: «Помоги Игорьку одеться», «Посиди, пока я за хлебом». Потом чаще, назойливее, сильнее. И однажды Рита попробовала объяснить:
Макс, твой сын твоя главная забота. Я помогу, конечно, подскажу, но не стану быть няней на постоянке. Мне хватает «особенного» на работе.
Максим кивнул, но вскоре его и Альбину Константиновну стало словно ветром надувать на тему будущей реабилитации внука, причём рассказывая обо всём так, как будто Рита уже притянута магнитом к этой обязанности.
Хватит, стоп! твёрдо сказала Рита, сверкая глазами, как два окна в темноте коммуналки. У нас договор: за своим ребёнком ты сам. К маме моей не просишь меня бегать, вот и я не просила тебя заделывать ей окна и носить обои. Каждый пусть за своих родных сам отвечает.
Альбина всплеснула руками, голос стал капать, как с потолка после сырого ливня:
Всё же, ребёнок это не взрослая мать. После свадьбы что, тоже будешь нос воротить?
В этот момент прошлое прорвалось, образ Светы замелькал на заднем фоне, язык её высыпался в сторону Риты, но теперь уже всё казалось неважным и забавным.
Не отворачиваюсь я от Игорька, цедила Рита. Но и не возьму на себя то, что сам отец должен делать. Родитель он. Могу подсказать, а вот тянуть за него не буду.
Мир заболтал словами, лица размылись. Тут же стало ясно Альбина подслушала тогда разговоры с бывшими одноклассниками, принеся кусочек сплетни домой на подошвах своей сменки.
Ага… так вы меня подловили? спросила Рита, в голосе которой зазвенели московские трамваи.
Максим взорвался:
Да я бы и смотреть не стал на тебя, если б не сын и не твоя профессия!
Ну и славно, не надо больше смотреть, сняв кольцо, Рита бросила им в бывшего жениха, будто в колодец, из которого уже не выпить воды.
Пожалеешь ещё! крикнули ей в спину.
У меня две квартиры в Москве, ухмыльнулась Рита, и денег вполне.
Лица Максима и его матери вдруг стали маленькими и безликими, как лица кукол где-то в забытой кладовке сна. Рита ушла собирать вещи всё было сном, но это был её сон, сон об освобождении.
Потом они ещё пытались зазвать обратно, растекались утренними извинениями, манили обещаниями работать над собой. Но Рита решила иначе: ведь если кого и жалко, так точно не себя.
Прошло немного времени, и с одноклассниками, над чашками чая на шестнадцатом этаже где-то между облаками и арендой, эта история стала вовсе смешной, как анекдот про московский коммунальный быт.
Рита теперь знает, что сможет когда-нибудь встретить того, кто увидит в ней не «две квартиры на Арбате», и не «ценный профессиональный кадр», а просто человека.
А пока пусть будут любимая работа, старые друзья, и, может быть, пушистый полосатый кот Васька, которого можно выучить смеяться по утрам, чему даже самый терпеливый мужчина так и не научился.
