Я как сейчас помню: стою у окна на втором этаже, ещё весь дом спит, только снег за окном искрится да небо такое серое. Кричу:
Мама, ну куда ж ты так рано на улицу? Промёрзнешь!
Она оборачивается, машет мне лопатой весело:
Я тут для вас, спящих голов, трудюсь!
Потом снова к сугробу поворачивается, кивает в сторону ворот: мол, лентяи бы потом до весны тропинку себе не протоптали.
А ведь на следующее утро Мамы не стало.
Вот с тех пор не могу я спокойно даже к дому нашему подходить, мимо пройти сердце сразу ни с того ни с сего сожмётся, как будто кто-то ладонью крепко зажал. Эта дорожка, растоптанная её следами, как будто говорит со мной. Я же того самого второго января сфотографировала её, сама толком не поняла зачем… Просто шла мимо, увидела отпечатки в снегу такие аккуратные, почти как у ребёнка, и остановилась.
Щёлкнула телефоном, будто чувствовала что-то. Сейчас смотрю и это единственная память о том утре, что у меня осталась…
Новый год у нас всегда был семейный, по всему русскому обычаю.
Мама с самого раннего утра тридцать первого бегала по кухне, котлеты в два ряда, салаты мисками, и запах на весь дом. Я, как водится, cонная, волосы дыбом, сползаю с кровати на кухню а она уже в своём фартуке с персиками, что я сама ей ещё в девятом классе шила. Щёки пунцовые от плиты, глаза сияют:
Люба, поднимайся! Огурцы давай шинкуй папка опять весь горошек съест, глазом не моргнёшь!
Мычу:
Мам, дай хоть чаю попить сначала…
Чай потом, селёдку под шубой сначала! выдаёт своё и ставит передо мной миску с овощами, резать мелко, как я люблю. Не то что твои «кубики-гиганты» в прошлый раз.
И вот сидим режем, болтаем за жизнь. Она вспоминает, как у бабушки своего Нового года ждали никаких тебе салатов, только селёдка да мандарины редкие, которые дед с работы доставал через знакомых.
Через час вбегает отец, чуть не выронив ёлку глянем, а она почти до потолка!
Ну что, народ, принимайте красавицу, гремит с порога.
Я ржу:
Пап, да тебя из леса выпустили только ёлку притащить? Огромищу опять нашёл!
Мама качает головой:
Размах у тебя, Иван, как у генерала. Куда же её девать, ёлку-то?
А сама уже игрушки достаёт из старого сундука те, что ещё при мне были, когда маленькая была. Достаёт ангелочка старенького стеклянного, гладит его:
Любка, его я тебе на первый Новый год купила. Помнишь?
Конечно, помню, мам, вру я, а она такая счастливая, будто мне сто лет и память как у слона.
Сестра моя младшая, Зина, с ёлочными гирляндами танцует вокруг стола, мы наряжаем, мама песни поёт под нос. К вечеру брат старший, Коля, приезжает. Всегда грохот, пакеты, гостинцы царство маминой души!
Маманя, на этот раз шампанское класс взял, не кислое, как в тот раз было! заявляет.
Главное, дети, чтобы на следующий день головы не болели, смеётся мама, обнимает его крепко.
В полночь все, под хлопушки и бенгальские огни, выходим на улицу. Отец с Колей фейерверки, Зина визжит, счастливая, мама прижимает меня к себе:
Смотри, Люба, какая зима чудесная Смотри, как у нас хорошо!
Я к ней тоже обняла, говорю:
Мама, у нас с тобой жизнь что надо.
Пьем по глотку игристого, кружимся, когда какой-то фейерверк отлетает к сараю. Мама, хохоча, в валенках, кружится под «В лесу родилась ёлочка», папа тут же подхватывает на руки Дом гудит смехом.
Первого января все больные после веселья, полдня валялись на диване, только мама не унимается: то холодец, то пельмени варит
Да хватит уже, мам, ты нас закормить решила! ворчу.
Ой, Новый год на то и праздник! Доедите, чай не в последний раз ели!
Второго января ещё рано утро, только светать стало, слышу хлопья дверь мама уже во дворе, сугробы лопатой ломает. В стареньком пуховике, серый платок по-русски завязан. Суетится, дорожку к крыльцу расчищает прямо как всегда: аккуратно узенькая, ни одного лишнего следа.
Я снова в окно:
Мам, ты зачем так рано? Озябнешь!
Она повернулась:
Кто-то ж должен вам проход чистить! Сама чайник ставь, сейчас замёрзну!
Я смеюсь, иду ставить воду. Через полчаса она уже дома щёки румяные, глаза сверкают:
Всё, теперь ровно, красиво! Как тебе дорожка?
Лучше и не придумать, мам.
Сидим пьём кофе последний раз её голос слышу такой звонкий.
А утром третьего января она вдруг тихо говорит:
Девчонки, что-то у меня в груди покалывает. Слабость какая-то
Я сразу:
Мама, может скорую?
Да ты что, дочка, просто устала немного. Полежу и всё.
Легла на диван, я с Зиной рядышком, молча сидим. Отец в аптеку сбегал за валидолом. Мама ещё шутит:
Не тревожьтесь вы, жить буду дольше всех!
А сама вдруг побледнела резко, за грудь схватилась:
Ой что-то мне совсем нехорошо
Мы сразу скорую вызвали. Я её за руку держу:
Мамочка, ну потерпи, уже едут, сейчас помогут
Она смотрела на меня, губы еле шевелятся:
Любонька я вас всех очень люблю Не хочу расставаться
Скорая примчала быстро, но… уже поздно. Сердце не выдержало, инфаркт…
Я на полу сидела, ревела в голос не верилось, что вчера у нас ёлочка, смех и мамины руки, а сегодня уже
Еле в себя пришла, вышла во двор снег тихий идёт, и её следы ровно от калитки к крыльцу и обратно. Как всегда, аккуратные, маленькие. Смотрю и всё, в груди пусто.
Стояла и думала как так? Вчера человек ходил по земле, заботился, дорожку нам чистил, а сегодня только следы
Я тогда всем сказала: не трогайте их! Пусть лежат, пока снег сам их не заметёт Последний мамин подарок, её любовь даже там, когда её уже нет рядом.
Через неделю снегом замело ни дорожки, ни следов.
А у меня то фото единственное, где осталась её забота. Каждый год третьего января открываю его, смотрю в окно на чистую, пустую дорожку Сердце тянется туда же, за ней, по тому её следу, что занесён снегом, но забыть его нельзя.
