Однажды Олеся целый день металась по старой московской квартире, словно мышь по амбару: мыла, натирала, чистила, стояла у плиты, режа воблу и селёдку, накрывала стол под бра, который светил тускло, как месяц в тумане. Это был совсем особенный Новый год первый без заботливой маминых рук и папиных советов. Теперь у неё был Толик, с которым они вот уже три месяца жили вместе на Чистых прудах.
Толик был старше её почти на два десятка зим, обветренный жизнью, с глазами, в которых всегда плавал легкий лёд. Прошлая его жена, Алименты, разлука и страсть к водочке всегда топтали рядом, но Олесе казалось, что любовь всё остальное стирает как весенний град стирает следы на грязной дороге. Толик не отличался ни лицом, ни добротой, ни щедростью наоборот, был скуповат, с характером, как мартовский лед: вроде и держит, но под ним непроглядная вода. Всю зиму она надеялась, что её усердие растопит лёд на его сердце, и Толик положит ей на палец простое золотое кольцо из «Московского ювелирного».
«Надо бы вместе пожить, приглядеться. А то вдруг ты такая же, как бывшая,» бурчал он, когда после работы шлёпал по коридору, пахнущий табаком и крепким чаем. Про бывшую свою он молчал, как будто за ней тянулся тёмный длинный шлейф, и Олеся только усиливала старания: гладила его тонкие рубашки, покупала картошку для драников на свои рубли, весь декабрь экономила, чтобы к празднику стол получился как из журнала «Крестьянка», даже телефон для него приобрела новый, блестящий, словно игрушка с ГУМа.
Пока Олеся вилась, как веретено, Толик особой подготовкой себя не утруждал: ушёл, где-то пил крепкие настойки с друзьями, а к вечеру заявился на порог весёлый да лукавый. «Олеся, жди гостей! Мои знакомые подтянутся, надо веселиться как встарь!» объявил, даже не спросив её согласия. Время тикало: оставался час до полуночи, нарезки стояли под льняной салфеткой, а в душе у Олеси тоже тикало что-то, как старый будильник только все громче.
За полчаса до боя кремлёвских курантов в квартиру, как вихри с февральской вьюги, ворвалась шумная компания мужчины и женщины, лица новые, слова пьяные. Толик стал суетиться, рассаживать гостей, разливать по стопкам водку, громко смеяться. Олесю никто не заметил, не представил, словно она здесь просто привидение, налившее селёдку в шубе.
«Эта кто еще?» пропела хрипло какая-то дама с модной стрижкой, покачиваясь на табурете.
«Та, что соседствует со мной под одеялом!» захохотал Толик, а гости заржали в один голос так противно, что у Олеси заложило уши. Они ели оливье, выложенный ею под аккуратной петрушкой, её же руками и высмеивали, словно в балагане. Когда Олеся попросила поднять бокалы с шампанским, чтобы встретить Новый год, на неё уставились так, словно она вдруг закукарекала по-японски.
Как били куранты, Толик с друзьями воздавали ему хвалу «умница! бесплатная домработница, да и повариха рядышком!» А он глазом не моргнул, только смеялся вместе с ними, хрумкав ее пироги.
Олеся медленно ушла в коридор, собрала своё нехитрое барахлишко пальто, шарф, подарочный телефон, и пошла в январскую ночь к родителям, которые жили в бетонной коробке на окраине. Такого чужого Нового года у неё вовек не было. Мать встретила её, как ангел из теснины: «А я ведь предупреждала, доча», вздохнула, а отец только бровями повёл: «Хоть выдохнули спокойно…» Под тёплым пледом Олеся, шмыгая носом, смывала слёзы и розовый лак на ногтях, а с ними уходили последние иллюзии.
Через неделю, когда у Толика поредели деньги, а в холодильнике осталась одна тень он явился к Олесе, будто ничего не произошло:
И чего ты ушла? Обиделась, что ли? заорал с порога и, не дождавшись ответа, пошёл в наступление: Красиво устроилась! У родителей сидишь, а у меня даже мышь удавилась от голода! Я тебя не узнаю ведёшь себя как та моя бывшая!
От такой наглости Олеся онемела. Сколько раз она в мыслях прогоняла разговор, как скажет ему всё острым, как морозный ветер. А сейчас язык словно примерз к нёбу, слов нет. Только одним коротким русским словом отправила его за дверь, да захлопнула замок.
Так с этого странного, неуютного Нового года началась у Олеси новая странная жизнь, в которой она стала наконец-то хозяйкой самой себе, а не кого-то другого.
