Я очень хочу домой, сынок: трудная дорога Виктора Петровича от одиночества и предательства родных к новому счастью с Барсиком и Валентиной в деревенском доме, благодаря поддержке соседа-юриста, несмотря на разлуку с дочерью и непростые испытания в доме престарелых

Люди

Автор Алексей ГромовВремя чтения 6 мин.

Я очень хочу домой, сынок

Петрович вышел на балкон своей хрущёвки в спальном районе Москвы, закурил «Беломор» и уселся на скрипучую табуретку из детства. Горький ком подступил к горлу вроде бы всю жизнь хватало места в квартире, а теперь его самого тут не помещают, как старую кастрюлю, которой место только на даче. Руки у Петровича задрожали, хоть и делал вид бравый.

Папа! Ну ты чего психуешь? вылетела на балкон его старшая дочка, Лариса. Я же не миллион рублей у тебя прошу! Оставь свою комнату нам с детьми и всё! Если меня жалеть не хочешь, то хоть о внуках подумай. Скоро в школу, а мы все как в купейном вагоне!

Лариса, я в дом престарелых не пойду, сказал он, как будто обсуждал погоду. Не помещаетесь с детьми? Переезжайте к маме Миши, у неё три комнаты будет, где разгуляться.

Да с ней я жить не смогу! взревела дочь и чуть дверь балкона на части не разнесла.

Петрович провёл рукой по морде старого мохнатого друга Барсика, который служил семье верой и правдой ещё со времён, когда телевизор показывал только три канала. Вспомнил свою Наденьку, и тут ком в горле развязался слёзы, как после лука. Целую жизнь бок о бок, а теперь хоть при дочери и внуках, а старость как в сериале «Один дома», только совсем не смешно.

С Ларисой они всегда старались: книжки читали, в театры водили, музыку слушали, но, видимо, что-то не докрутили… Голова взрослой Ларисы никогда не мешала сердцу, выросла самовлюблённой, как главная героиня бразильских сериалов.

Барсик заскулил и лёг у ног. Пёс, как настоящий психолог без диплома, понимал душевное состояние хозяина лучше всех.

Дед! Ты нас совсем не любишь? въехал в комнату восьмилетний внук Егорка.

Ну ты чего, с ума что ли сошёл? удивился Петрович.

Почему в дом престарелых не идёшь? Комнату-то жалко отдать? у малого глаза, как у инспектора на экзамене.

Петрович понял говорит словами Ларисы. Тут уж объяснять бесполезно.

Ладно, издал он, будто билет на поезд сдал. Куда скажете, туда и поеду.

В родном доме запах стал чужим: всё казалось против него, от зятя-фаната футбола, что не говорит с ним уже год, до внука, которому внушили, будто дед у него берёт ипотеку на комнату.

Папочка, ну наконец-то! Лариса сияет, будто Новый год.

Пообещай, что Барсика не обидишь, выдавил Петрович. Я себя предателем чувствую…

Да хватит! Будем выгуливать по три раза в день, а по воскресеньям навещать тебя вместе с Барсиком, сразу решила Лариса. Я узнала про пансионат, там загляденье. Сам увидишь.

Через пару дней Петрович отправился в этот самый пансионат. Оказывается, дочь всё заранее подсчитала, только про «загляденье» забыла сказать: дом обычный, советский, в стиле «ранний СССР», запах как в подвале, и клопы размером с ладонь.

Петрович разложил свои вещи, вытер лоб, спустился во двор, сел на скамейку и налился тоской, как квашеная капуста. Среди бессильных стариков он понял, что рыбалка на Волге в одиночестве веселее, чем тут.

Новый? к Петровичу подсела бодрая Валентина с причёской «фен на заклад».

Да…, только и выдавил он.

Не переживай, я тоже сначала ревела, а теперь нормально. Валентина, представилась, словно на телевизоре.

Виктор, кивнул Петрович. Вас сюда тоже дети определили?

Племянник, вздохнула Валентина. Квартиру ему отдала, а он быстренько сюда меня и определил. Ладно хоть не на улицу, за это спасибо.

Вечером много смеялись, вспоминали молодость, свои половинки, а наутро уже гуляли вместе по двору, обсуждали, кто съел последнюю котлету в столовой. Валентина стала для Петровича как домашний ватный халат слегка уютно.

Питание как в школьной столовой, только без компота и пирожков. Порции смешные, ешь только чтобы не забыл, как это делать.

Петрович ждал дочь: всё думал вдруг Лариса одумается, захочет забрать обратно, соскучится. Звонил узнать, как там Барсик, но трубку никто не поднимал…

Однажды у входа Петрович увидел своего старого соседа, Степана Ильина. Тот тоже замедлил шаг, рванул к старику со спортивным интересом:

Вот вы где! удивился Степан. А ваша дочка всем говорит, что вы переехали в деревню! Барсик прямо без вас тоскует, у подъезда сидит целыми днями. А вас не видно. Спросил Ларису, а она заладила: вы жить решили на природе, квартиру продаёт, а собаку кинули в приют мол, дед же не хочет больше с ней возиться…

Да что же это… поседел Петрович. Как так?

Он рассказал всё Степану, выложил как на духу: дочь квартирная акула, собаку пристроила, а сам он как ненужная ваза.

Я очень хочу домой, сынок, прошептал Петрович.

Я как раз по таким делам сейчас работаю, юридические вопросы бабушек-дедушек решаю, сказал Степан. Вы прописку не сняли?

Нет. Хоть это есть…

Всё, собирайтесь я подожду вас в машине. Нельзя так это не Московская драма, а реальная жизнь! посуровел Степан.

Петрович за пару минут сложил свои нехитрые вещи, на прощание столкнулся с Валентиной.

Валюша, мне надо уехать. Дочь квартиру продаёт, Барсика отдала в приют. Но я вернусь за тобой, обещаю.

Кто меня дожидается… покачала головой Валентина. Ладно. Живи, старик, только слово держи!

Петрович домой не попал: квартира как бункер, ключей нет, сам с сумкой у порога. Степан забрал его к себе, и вскоре стало известно Лариса уже сидит на чемоданах у свекрови, а квартиру сдала посторонним.

С Юрием квартирные дела урегулировали быстро: право на жильё Петрович защитил, Лариса получила причитающуюся ей часть, остаток вложили в уютный домик под Ярославлем.

Вот это по-русски! обрадовался Петрович. Новый дом, да ещё и Барсика возьму!

Через три месяца Петрович переезжал в свеженький дом. Степан загрузил вещи в старые «Жигули», Барсика обнял только глаза не одолели слёзы.

Только заедем в одно место, с хитринкой попросил Петрович.

Издалека увидел Валентину на скамейке, которая теперь уже стала их. Она глядела вдалёк, будто ждала автобус до счастья.

Валя! прокричал Петрович. Всё, пора в деревню! Свежий воздух, рыбалка, огород, грибы, ягоды Россия матушка золотая! Поехали? улыбнулся через насморк.

А вдруг я там никому не нужна… засомневалась Валентина.

Просто поднимайся и пошли с нами, засмеялся Петрович. Сидеть здесь больше нечего!

Десять минут хватит? Валентина засветилась лицом, как в молодости.

Конечно! кивнул мужчина, не скрывая радости.

Вот так, несмотря на квартирные авантюры, непутёвая дочь, эти двое доказали: добрых людей больше, чем злых. Своё счастье надо защищать хоть с папиросой, хоть с Барсиком, хоть с Валентиной на скамейке. Петрович и Валентина обрели свой покой и поняли, что под русским небом мира места хватит на всех.

«Прости меня, сынок, сегодня нет ужина», — плачет мама… Миллионер услышал «Мамочка… я голоден». Анна сжала губы, чтобы они не дрожали. Миша, её сын, всего четыре года, но живот его уже знал язык, которому не должен учиться ни один ребёнок — ту пустоту внутри, которую не заполнит ни одно обещание. Она гладит его по волосам одной рукой, а в другой держит легкий, почти смешной пакет с пустыми пластиковыми бутылками, что собрала за день. «Скоро что-нибудь поедим, родной», — шепчет она. Но ложь царапает ей горло. За эту неделю она врала слишком часто — не из привычки, а чтобы выжить. Ведь сказать ребёнку правду — всё равно что бросить его на пол без страховки. Магазин сияет рождественскими огнями: гирлянды, весёлая музыка, люди с тележками под завязку. Пахнет свежим хлебом и корицей — для неё это, кажется, роскошью. Москва в ту ночь нарядилась, будто сама стала праздником… Но Анна идёт в старых ботинках, считая каждый шаг, чтобы Миша не заметил её страха. Миша останавливается у горы сладкого хлеба в блестящей упаковке. «Купим такой, как в прошлом году с бабушкой?» Прошлый год. Анна чувствует удар — тогда мама была жива. Тогда у нее была постоянная работа уборщицей — хоть и ничего не было в избытке, но всегда был ужин, был свой угол, не запотевший, как окна чужой машины, в которой они живут уже две недели. «Нет, родной… не в этот раз.» «Почему?» Потому что жизнь может разлететься в прах без предупреждения. Потому что температура ребенка важнее любой смены. Потому что начальник может уволить за пропуск даже если твой ребёнок с жаром лежит на руках в больнице. Потому что квартплата не ждёт, еда не ждёт, и боль тоже. Анна глотает слёзы и пытается улыбнуться. «Сегодня мы сделаем кое-что другое. Пойдём, помоги мне сдать бутылки.» Они идут мимо рядов, где всё говорит «да» и одновременно — «это не для вас». Соки, печенье, шоколад, игрушки. Миша смотрит на всё огромными глазами. «Можно мне сок сегодня?» «Нет, родной.» «А печенье? С шоколадом…» «Нет.» «А простое…?» Анна отвечает слишком резко и замечает, как у Миши будто выключилась свет внутри. Её сердце снова разбито. Сколько ещё оно выдержит, прежде чем исчезнет совсем? Они доходят до автомата для бутылок. Анна вставляет одну, потом ещё. Механический шум, медленно набираются цифры. Десять бутылок — десять маленьких надежд. Автомат выдаёт купон. Двадцать пять рублей. Анна смотрит на него как на издевку. Двадцать пять. Всё — накануне Рождества. Миша жмёт её руку с надеждой, которая ей больно. «Сейчас купим еду? Я сильно голодный.» И внутри у Анны что-то ломается. До этого она держалась за жизнь зубами, но взгляд сына сметает ее защиту. Лгать больше не может. Не сегодня. Она ведёт его к овощам и фруктам. Яблоки блестят, апельсины идеальные, помидоры как драгоценности. Среди чужого изобилия она опускается перед ним на колени и берёт его ладошки. «Миша… Мамочке очень тяжело сказать тебе это.» «Что случилось, мам? Почему ты плачешь?» Анна сама не замечает, как слёзы текут сами — словно тело само решило, что больше не выдержит. «Сынок… прости. В этом году… ужина не будет.» Миша морщится, в недоумении. «Мы не идём кушать?» «У нас нет денег, родной. Нет дома. Мы спим в машине… и мама потеряла работу.» Миша смотрит вокруг, на еду, как будто мир обманул его. «Но ведь тут есть еда.» «Да, сынок, но она не наша.» И тогда Миша начинает плакать. Не громко — но тем тихим криком, который сильнее всякой истерики. Его маленькие плечики дрожат. Анна обнимает его крепко, будто может совершить чудо своим объятием. «Прости… прости, что не могу дать больше.» «Извините, гражданка.» Анна вскидывает взгляд — охранник смотрит на них с неловкостью, словно бедность — пятно на полу. «Если вы ничего не покупаете — уходите. Мешаете покупателям.» Анна торопливо вытирает лицо, смущаясь. «Мы уже уходим…» «Сейчас, пожалуйста. Я уже объяснял вам…» Голос раздается сзади — твёрдый, спокойный. Анна оборачивается и видит высокого мужчину в темном костюме с серебристыми висками. Его тележка пуста, а взгляд — властный, но ровный. Он смотрит на охранника не злым, но с такой уверенностью, что охранник сразу отступает. «Это моя семья. Я их искал, чтобы вместе делать покупки.» Охранник мнётся, смотрит на потрёпанные вещи Анны, на голодного мальчика, на безукоризненно одетого мужчину… и в конце концов уступает. «Хорошо, извините.» Когда он уходит, Анна стоит, не зная — благодарить или бежать. «Я вас не знаю», — говорит она, садясь. — «И нам ничего не нужно…» «Нет, как раз нужно.» Голос не жесткий — искренний. Он смотрит ей прямо в глаза. «Я всё слышал. Никто не должен голодать на Рождество. Особенно ребёнок.» Он становится на корточки перед Мишей, улыбаясь. «Привет. Меня зовут Андрей.» Миша прячется за маминой ногой, но поглядывает вбок. «А тебя как зовут?» Молчание. Андрей не настаивает. Лишь спрашивает: «Скажи, если бы ты мог выбрать, что хотел бы съесть на ужин сегодня, что бы это было?» Миша смотрит на Анну, будто ищет разрешения. Не понимает, но в мужчине нет ни насмешки, ни подлой жалости, ни праздного любопытства. Только простая человечность. «Скажи, родной», — шепчет мама. «Котлеты… с картошкой пюре», — почти неслышно отвечает Миша. Андрей кивает, будто получил важнейший заказ. «Прекрасно! Моя любимая еда. Пойдём, помоги мне.» Он толкает тележку, Анна идёт следом, сердце колотится — ждёт подвоха, условий, унижения. Но этого нет. Андрей наполняет тележку мясом, картошкой, панировкой, салатом, соком, фруктами. Каждый раз, когда Миша показывает на что-то — Андрей кладёт, не считая, не вздыхая, не глядя на цену. На кассе платит, будто за кофе. Анна смотрит на итог — сумма больше, чем она получала за две недели работы. «Мы не можем принять…» — пытается возразить, дрожа. Андрей смотрит строго. «То, что вы сказали сыну… никто не должен говорить такого. Позвольте мне помочь.» На парковке Анна идёт к старой белой «Ладе». Машина рядом с «Мерседесом» Андрея кажется совсем унылой. Он всё понимает с одного взгляда: тряпка на заднем сиденье, старый рюкзак с вещами. «Куда вы поедете после?» — спрашивает он. Молчание — как пропасть. «Никуда», — наконец признаёт Анна. «Спим тут.» Андрей ставит сумки, вздыхает, будто тяжесть давит вдруг сильнее. «У меня в гостинице есть ресторан. Сегодня он открыт. Поужинайте со мной. Дальше… решим. Но хотя бы сегодня вы не будете сидеть в машине.» Он даёт ей визитку: Гостиница «Император». Анна держит бумажку, будто она обжигает. Когда Андрей уходит, Миша тянет маму за рукав: «Пойдём, мама. Там будут котлеты с картошкой.» Анна смотрит на сына, на машину, на визитку. Другого выхода нет. И — не зная того — приняв ужин, она открывает огромную дверь… потому что иногда один вечер может всё изменить. Ресторан — будто другой мир: белые скатерти, мягкий свет, свежие цветы. Миша не выпускает мамину руку, Анна в старых вещах чувствует, что все смотрят, хоть на самом деле никто не обращает внимания. «Это мои гости», — говорит Андрей официанту. — «Заказывайте всё, что хотите.» Сначала Миша ест медленно, будто боится, что у него отнимут тарелку, потом всё быстрее — с тем глубинным голодом, который не может пройти за одну ночь. Анна смотрит — в горле ком: сын говорит, что «это самое вкусное на свете», а ей это кажется трагедией под личиной красоты. Андрей не спешит спрашивать о личном. Просто говорит о простом: о динозаврах. Миша вытаскивает из кармана потрёпанного Тираннозавра — «Защищает меня, когда я сплю». Андрей кивает с сдержанной печалью. «Тираннозавры самые сильные», — говорит он. Когда Миша уже запачкан шоколадом от десерта, наконец Андрей спрашивает — спокойно: «Анна… как вы дошли до такого?» Анна рассказывает. Умершая мама. Потерянные работы. Больница. Выселение. Отец, ушедший, когда Миша был младенцем, и больше не вернувшийся. Андрей слушает, не перебивая, будто каждый её рассказ подтверждает его решение. «В отеле нужны уборщицы», — говорит он наконец. — «Оформление, стабильный график. Есть квартиры для сотрудников — маленькие, но нормальные.» Анна смотрит с недоверием — даже надежда пугает. «Почему вы это делаете?» «Мне нужны работники», — отвечает Андрей, а потом тихо добавляет: «И ни один ребёнок не должен жить в машине.» На следующий день Анна приходит на собеседование, ничего особенного. Через три дня Анна и Миша впервые оказываются в квартире с настоящими окнами. Миша носится, как по новой планете. «Это наш дом, мама? На правду?» «Да, родной. Наш.» В первую же ночь Миша спит на кровати — но потом просыпается среди ночи, проверяя, на месте ли мама. Анна находит печенье под его подушкой — он хранит еду, на случай если голод вернётся. Она понимает: бедность не исчезает сразу, она ещё долго внутри, как фоновый шум. Андрей иногда появляется, приносит книги, играет с Мишей в футбол, разговаривает по душам. И, в день рождения приносит торт в виде динозавра. Миша загадывает желание вслух: «Хочу, чтобы дядя Андрей остался навсегда. Никогда не уходил.» Андрей опускается на корточки, глаза влажные. «Я постараюсь.» Но возникают слухи — и они доходят до человека, которому знать не следовало. Родной отец, Александр, появляется в холле гостиницы — пахнет пивом, натянутая улыбка. «Я хочу увидеть сына», — заявляет. — «Имею право.» Анна задыхается, Андрей выходит вперёд, как стена. Александр кричит, угрожает, обещает суды. И начинает их — приходят бумаги: посещения, совместная опека. В документах Анна — «женщина с сомнительным прошлым». Андрей — «работодатель, сбивающий ребёнка с толку». Всё звучит красиво, но по сути — отрава. Первая визит под наблюдением — катастрофа. Миша не отпускает Андрея, Александр пытается взять его, Миша кричит. В ту ночь мальчик мучается кошмарами, боится, что его отнимут, что никогда не увидит маму, что потеряет «папу Андрея». «Я бы хотел стать твоим папой», — признаётся Андрей однажды ночью, садясь на кровать. «Тогда почему не можешь?» Ответа нет — только трудное решение. Адвокат говорит прямо: женившись, они смогут начать процедуру удочерения. Для суда — стабильно, семья. Анна боится, но правда сидит где-то глубоко: Андрей остался не из долга — потому что любит. «Это не ложь», — говорит он тихо. — «Я полюбил тебя, когда увидел, как ты борешься за сына. И его — невозможно не любить.» Анна, привыкшая выживать без права на мечты, говорит «да» — с такими слезами, которые — не от поражения, а от облегчения. Свадьба скромная, гражданская. Свидетель — Татьяна, управляющая. Миша в костюмчике несёт кольца — серьёзен, будто хранит сокровище. «Теперь мы настоящая семья!» — кричит он, когда их объявляют мужем и женой, все смеются сквозь слёзы. В суде Александр изображает раскаяние, Андрей рассказывает о той рождественской ночи в супермаркете, как Анна просила прощения за отсутствие ужина, как он не мог не помочь. Анна — про четыре года тишины и отсутствия. Судья смотрит всё: бумаги, медкарты, где Александр не появляется, отзывы воспитателей, записи — всё: вечерние сказки, смех, завтраки. Потом просит поговорить с Мишей отдельно. Анна почти теряет сознание от страха. В кабинете дают сок и печенье. Миша отвечает честно, как умеет ребёнок: «Раньше я жил в машине, это нехорошо. Теперь у меня есть комната, еда. Мама смеётся.» «Кто твой папа?» — спрашивает судья. Миша не колеблется: «Андрей. Андрей — мой папа. Того другого… я не знаю. Он заставляет маму плакать. А я не хочу, чтобы мама плакала.» Когда объявили решение, время остановилось: полная опека у Анны, встречи с отцом только под присмотром и только если ребёнок захочет, разрешение на усыновление Андреем. Александр уходит, угрожает — но больше не возвращается. Не ищет сына. Ему нужен был не мальчик, а контроль, выгода, деньги. Когда не получил — исчез. На ступенях суда Миша стоит между двумя родителями, обхваченный объятиями без страха. «Теперь я останусь с вами навсегда?» «Навсегда», — отвечают оба. Спустя месяцы приходит свидетельство об усыновлении — с печатями, подтверждающими то, что Миша уже знал сердцем. Андрей вставляет его в рамку, как медаль за самую важную победу. Переезжают в дом с садом. Миша выбирает себе комнату, ставит динозавра «на всякий случай» — не потому, что скрытая тревога, а просто — детство не исчезает сразу: оно учится верить в спокойствие. В одну субботу Андрей предлагает сходить в тот же супермаркет. Входят втроём, держась за руки, Миша прыгает между родителями, болтает целый путь. Выбирает апельсины, яблоки, хлопья с динозавром на коробке. Анна смотрит и ощущает нечто, про что раньше не могла даже мечтать: покой. У фруктов Миша останавливается в том же месте, где мама когда-то плакала, становится рядом и кладёт яблоко в тележку: «Для нашего дома.» Анна быстро моргает — чтобы не расплакаться. Андрей сжимает её ладонь. Никто ничего не говорит, потому что главное — не в словах. В этот вечер ужин — за их столом. Миша рассказывает смешные истории из сада, Андрей притворяется, что самые лучшие, Анна смеётся так, что наконец отпускает прошлое. А потом, как всегда, Андрей читает сказки. Три штуки. Миша засыпает на второй, динозавр тихо у него на груди. Анна стоит в дверях, вспоминает себя прежнюю — ту, что просила прощения за ужин, спала в чужой машине, думала, что жизнь — только борьба. И понимает то, что не написано ни в законе, ни в решениях суда: иногда в самую тёмную минуту один добрый поступок запускает цепочку чудес. Не киносказки — настоящие. Работа. Свой дом. Свежий хлеб. Вечерние сказки. Тёплая рука. И главное — мальчик, который больше не голоден… и не боится. Потому что у него наконец то, что заслуживал всегда: семья, что никогда не уйдёт.