Слушай, расскажу тебе, что случилось: Представь, олигарх остановился на заснеженной улице и просто не мог поверить глазам.
Тормоза его «Мерседеса» заскрипели так, будто закашлялся сам мороз, и на секунду район Кутузовского проспекта затих, словно всё замерло в ожидании. Иван Сергеевич Громов не стал ждать, пока машина окончательно остановится распахнул дверь, выскочил на снег, будто его толкнула невидимая рука. Ветер хлестал по лицу так, что волосы и воротник пальто взлетали, но ему было все равно. Даже не обращал внимания, что дорогие ботинки уходят в грязную кашу и ледяную воду. Он увидел кое-что в свете фонаря, что совсем не подходило к аккуратной ночи, которую считал подвластной себе.
«Эй! Не двигайтесь!» выкрикнул он голосом, в котором смешались власть и настоящий страх.
Посреди улицы, словно крошечные свечки на ветру, стояли две одинаковые девочки, года по четыре, держались за руки. Не плакали, не убегали, не просили помочь. Просто сидели, прижавшись друг к другу, будто холод научил их, что движение это праздник, а не данность.
Его ледяным страхом овладело не ненастье, а то, как были одеты дети: вишнёвые шерстяные платьица с круглым воротничком, тонкие носки, коричневые ботинки, явно не по размеру. Без пальто, без шапки, ни одного взрослого вокруг. Только две маленькие фигуры в чужих одеждах и растерянность в глазах.
Иван Сергеевич опустился перед ними на колени, даже не почувствовав удара о промёрзший асфальт.
«Тише, всё хорошо» шептал он, снимая своё длинное пальто дрожащими руками. «Я вам не наврежу. Я я друг.»
Он завернул девочек в плотную ткань. Когда коснулся их, почувствовал ледяную кожу, и его накрыла паника. Они были слишком холодные, слишком лёгкие. Одна из девочек подняла голову. Прямо у подбородка маленькая родинка. Мир вокруг в тот миг рухнул.
Это были серо-зелёные глаза точно как у него, как у его матери, как… у Камины.
Камина. Его дочь, которую он выгнал из своей жизни много лет назад, когда увидел её на пороге дома с бедным парнем, а она улыбалась, будто улетела в свою свободу.
Мама? прошептала девочка с родинкой.
Ивану Сергеевичу будто воздуха не хватило. Горячие слёзы заструились, абсурдно яркие на фоне снега.
«Нет, детка я не мама», едва проговорил он, едва сдерживая рыдание. «Но мы найдём её. Где мама?»
Вторая, смотревшая на него с недетским недоверием, показала на маленький зелёный рюкзачок, наполовину зарытый в снегу. Иван поднял его. Лёгкий не мог быть местом жизни двух девочек. Порывшись там, нашёл грязные носки, сломанную игрушку, конверт и старую фотографию.
Фото ударило, будто кулаком: он, двадцать лет назад, с чёрными волосами и самоуверенной улыбкой, держит маленькую Камину рядом с гигантской новогодней ёлкой.
Дедушка прошептала вторая, не глядя на фото, а прямо на него.
Это прозвучало естественно, как будто она всю жизнь так называла его. Иван Сергеевич застыл. Он вдруг понял: весь его вес, деньги, влияние, свелись к одному слову «дедушка».
Водитель, Стёпа, подбежал с зонтом, который ветер едва не вырвал из рук.
Иван Сергеевич! Что вы творите? Простудитесь!
«Плевать на здоровье!» крикнул Громов, прижимая девочек к себе. «Открывай машину! Включи отопление на полную! Сейчас же!»
Внутри «Мерседеса» пахло кожей, парфюмом, дорогой жизнью слишком чужой, слишком далёкой от всего. Тепло пошло из вентиляции, и девочки зажмурили глаза, вздохнув так, словно вдруг вспомнили, что значит быть в безопасности.
«Домой», приказал он, и слово застряло в горле. Какой дом? Тот, где когда-то выгнали его дочь?
Посмотрел на рюкзак, на конверт. На лицевой стороне заметный почерк, который он заучил наизусть ещё в детстве «Папа».
Он разорвал герметик. Рука у Камины дрожала, словно от холода записка, написанная в спешке.
«Папа, если ты читаешь это, значит случилось чудо ты наконец посмотрел вниз. Мои девочки, твои внучки Валентина и Софья живы. Я не прошу прощения. Юрий, мой муж, умер шесть месяцев назад. Рак забрал его… Я продала машину, украшения, квартиру. Мы ночуем по приютам уже много недель, а в последние дни прямо на улице. Я вымотана. У Софьи усиливается кашель. У Вали нет обуви. Я жду тебя три недели, видела, как ты пару раз проезжал мимо, но ни разу не взглянул. Я оставлю девочек на твоём пути. Пусть растут хотя бы с дедом, который не любит, но спасёт, чем умрут от холода на моих руках. Пожалуйста спаси их. Камина.»
Письмо упало на пол машины, как вердикт. «Я так устала холод проникает в кости.» Иван Сергеевич тут же всё осознал: у дочери по всем признакам гипотермия. Камина не пошла за помощью. Она сдалась.
«Стёпа!!» заорал он, стуча по стеклу. «Разворачивайся! Немедленно! Дочка гибнет!»
Девочки вздрогнули. Иван погладил их по головам, стараясь, чтобы голос звучал нежнее.
Девочки, скажите мне куда ушла мама?
«Мама сказала… сыграть в прятки», всхлипнула Софья. «Она на каменной скамейке, за чёрной оградой… и ты база.»
Он знал это место. Три переулка, и каждый вопрос жизни или смерти.
Машина проскользила по снегу. Письмо в руке как спасательный канат. Дальше бегом, пока не увидел ту самую скамью. Белая фигура, вся скрючена, как мешок со старьем.
Нет только не это.
Он упал на колени, стал разгребать снег. Камина была в позе эмбриона, без пальто, в тонком дырявом свитере. Кожа серая, как мрамор. Ресницы замёрзли.
«Камина!» крикнул он, тряся её. «Дочка! Просыпайся!»
Почти ничего. Тело как стекло, звучит тишиной, такой жестокой, что хочется кричать.
Иван снял пиджак, накрыл дочь, растирал ей руки, будто мог зажечь огонь этой силой. Прислонился ухом к груди. В шуме ветра едва слышный удар сердца. Медленный. Больной. Но живой.
Стёпа! крикнул он, потеряв голову.
Вместе подняли её, и он почувствовал, сколько костей стало отчётливо дочь почти невесома. И тут до него дошло, что, пока он копил, она тратила себя.
В машине девочки закричали, увидев маму без сознания.
Мама! взмолилась Софья.
Она не умерла, соврал Иван, стараясь, чтобы голос звучал как обещание. Она не уходит.
В больнице фамилия открывала двери, как и когда-то закрывала всё решают деньги. «Синий код. Тяжёлая гипотермия.» Иван стоял с девочками в руке, слушая мониторы и осознавая: сколько ни копи не защитишь.
Доктор вышел, облегчение длилось секунду.
«Она жива», сказал доктор. «Но состояние тяжёлое. Пневмония. Ближайшие 48 часов критично.»
Иван посмотрел на Валю и Софью, которые спали у него на руках. Синяки под глазами как укор. Старая домработница, Мария Семёновна, прибежала, забрала детей с заботой, какой сам не умел дать.
Тогда Иван открыл рюкзак по-настоящему, как вор открывает украденное. Нашёл тетрадку: цифры, долги, продажа маминого кольца 11 000 рублей, гитары 4 500 рублей. «Юрий умер сегодня.» «Нас выгнали.» «Я сказала, что мы феи а феи не едят.»
Иван захлопнул тетрадь с тошнотой. У него на счету девять нулей, а дочь продала кольцо, чтобы купить еды.
На следующее утро по адресу из судебных бумаг он приехал на Ленинградский проспект. Спустился в сырой подвал, постучал в ободранную дверь. Соседка выдала финальный удар:
Блондинистую девчонку выселили месяц назад с полицией. Было страшно, дети плакали.
Отдала коробку с рисунками. Иван открыл её прямо в машине. На одном из них мужчина в короне: «Дедушка-царь спасает маму.» Горло первой раз сжалось.
Потом он нашёл уведомление о выселении. Прочитал заголовок кровь отхлынула от лица.
«Группа компаний Громов-недвижимость.»
Его фирма. Его имя. Его политика по «санации активов». Его автоматические приказы, где чуть что и фамилии никто не смотрит. Он отправил полицию. Даже не зная, выселил собственную дочь а значит и столько же чужих детей, сотни и тысячи семей, будто они просто бумаги.
Он вернулся в тот парк, сел на каменную скамью. Под кустами картонные коробки, банка с засохшим цветком. Представил себе, как Камина рассказывает детям о волшебном дедушке, пока мороз ест её кости.
Прости меня, прошептал он, и слово стало вздохом.
Назад в больницу. Камина, очнувшись, в панике пыталась снять капельницу, думала, что заберут её девочек. Иван показал детей. Она успокоилась, но глаза, когда посмотрела на него, стали холодными, как лед.
Ты тут зачем? выдохнула она.
Защиты у него не было.
Я их нашёл Ты была при смерти.
Потому что ты там меня и оставил, прохрипела она. Я просила тебя помочь. Молила. А ты заблокировал мой телефон.
Он опустил голову.
Я не достоин твоей прощения. Но вот дети они ни при чём.
Она не простила. Но помощь согласилась принять ради детей, как горькое лекарство. Иван впервые не пытался купить любовь: пытался её заслужить.
Он привёз девочек в свой особняк. Мрамор, раньше бывший гордостью, теперь казался склепом. Однажды ночью Софья с испугом постучала в дверь: «Можно с тобой поспать? Там тени» Иван, привыкший к одиночеству, пустил её без сомнений и охранял всю ночь, как старый пёс у двери.
Он наполнил дом игрушками, печеньем, красками. Когда Камина вернулась из больницы в инвалидном кресле хрупкая, настороженная, девочки смеялись, а она улыбалась, но глаза были настороже.
Через три дня во время ужина появилась правда: бывший управляющий, Лебедев, ворвался в мокром пальто, указал на Камину, будто обвинил в смертном грехе.
Ты её узнаёшь? Это арендатор из Квартиры 2. Ты приказал выселить её. Громов-недвижимость твоя фирма. Я принёс электронные письма, есть твоя подпись.
Телефон светился на столе, как пистолет. Камина прочла. В её глазах что-то умерло.
Ты сказала, не крича, даже без слёз, выгнал нас.
Иван пытался объясниться. Я не знал, что это ты Но оправдание ничего не изменило.
Камина хотела снова уйти с девочками в метель. Иван не открыл дверь. На улице смерть. В доме предательство.
И тогда он сделал единственное, чего никогда не делал: опустился на колени. Не чтобы победить, а потому что не мог больше стоять.
Я чудовище, сказал он. Я уволил тебя из зависти. Потому что ты любила кого-то больше, чем деньги. Я подписывал приказы, не глядя, для меня люди были просто цифрами. Но когда увидел внучек в снегу лёд внутри меня раскололся. Я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты воспользовалась этим осталась ради них. Заставь меня расплачиваться тем, что будем вместе помогать каждой семье, которую я ранил.
Она долго смотрела на него. На дочерей. На дверь. И выбрала жить.
Я останусь, наконец сказала она. Но теперь правила меняются. Громов-недвижимость закроешь. Откроешь фонд. Вместе будем помогать каждой семье. Обманешь уйду навсегда.
Иван кивнул, как будто впервые подписал честный контракт.
Год спустя снова выпал снег уже не саван, а тихое конфетти. В особняке Громова пахло корицей, запечённой индейкой и горячим шоколадом. Ёлка была украшена картонками, рядом с дорогими шарами, смешивая миры без спроса.
Иван, в смешном красном свитере с вязаным оленем, сидел на ковре, залитом соком, считая это победой. Камина спускалась с лестницы сияющая, сильная, в зелёном платье, глаза живые. Девочки теперь им по пять бегали с визгом.
Приходили гости, тех, кого раньше называл бы «собственностью»: простые семьи, трудяги с добрыми руками. Та самая соседка из Ленинградки принесла пирог. Семья Смирновых, семья Тарасовых, семья Подгорных. Фонд Юрия Громова превратил деньги в тепло и гордость в заботу.
За ужином скромный мужчина поднялся тост за возвращённое достоинство. Иван, с дрожащим бокалом, посмотрел на полный стол и понял то, что раньше казалось просто красивыми словами: богатство не на счету, оно в том, как тебя зовут с любовью.
Поздней ночью Валя потянула маму за руку.
Мама пианино.
Камина села. Её пальцы, которые год назад онемели от холода, теперь легко побежали по клавишам. Она сыграла простую мелодию ту, которую Юрий пел, чтоб прогнать метель. Ноты наполнили дом, как благословение. Иван прислонился к камину, смотрел молча, и слеза покатилась по щеке впервые без стеснения.
Потом он уложил девочек в кровати-облака, сел между ними.
Сегодня я не буду читать, сказал он. Сегодня расскажу настоящую сказку. Про царя, что жил в ледяном дворце и думал, что его сокровище это монеты.
Какая глупость, зевнула Софья.
Очень глупо, улыбнулся Иван. Пока однажды не нашёл двух фей на снегу и весь лёд внутри него треснул. Было больно. Но когда лёд ушёл он смог чувствовать.
Валя посмотрела с той взрослой, беспощадной детской мудростью.
Ты и есть, дедушка.
Он поцеловал её в лоб.
Да, моя любовь. Ты меня спасла.
Когда он вышел в коридор, Камина ждала его. Обняла быстро и по-настоящему, без формальностей.
Спасибо, что сдержал слово, прошептала она.
Иван не стал отвечать. Просто вдохнул этот миг будто учился жить заново.
Вернулся в гостиную, посмотрел в окно на фонарь, где год назад увидел две крошечные вишнёвые точки на снегу. А потом внутрь: разбросанные игрушки, грязная посуда, беспорядок радости.
Уперся лбом в холодное стекло и улыбнулся не как богатый, а как обычный мужчина.
Успел вовремя, сказал себе, и, знаешь, впервые в жизни понял, что это правда.
