Подписи у подъездной доски
Сергей задержался у почтовых ящиков, потому что на стенде, где обычно красовались объявления про поверку счетчиков и исчезновение Мурки с пятого этажа, появился свежий листочек. Его прикололи кнопками так неровно, будто автор листа уже опаздывал куда-то на электричку. Вверху жирно: «Сбор подписей. Требуем меры». Ниже фамилия некой жительницы с пятого этажа и краткий перечень претензий: ночные крики, стук, ор, «нарушение закона о тишине», «угроза безопасности соседей». Снизу уже несколько подписей, каждая своё написание: у кого как с моторикой.
Сергей прочёл, пожал плечами. Рука потянулась к ручке в кармане, но вовремя одумался. Не потому, что был против, просто он не любил, когда его подгоняют, как таксиста прижатым гудком. За двенадцать лет жизни в этом подъезде он освоил искусство держаться чуть в стороне от коммунальных войн. Занимающихся разной бытовой акробатикой хватало: тут и работа на сервисе с вечными сменами, и мать после инсульта на другом конце города, и сын-подросток, который либо носит молчание как броню, либо взрывается из-за пустяка.
На лестничной площадке царила гробовая тишина, только где-то наверху дверь лифта глухо хлопнула, приветствуя новых страдальцев быта. Сергей поднял глаза на четвёртый, достал ключи. Перед тем как войти в родную обитель, кинул взгляд наверх к лестнице, ведущей на пятый этаж. Там обитала Валентина Петровна. Женщина лет пятидесяти, но выглядела так, будто могла переиграть любого армрестлера районом: крепкая, высушенная, короткая стрижка под ежика и взгляд, которым можно было сверлить бетон. Она никогда не здоровалась первой и отвечала с таким энтузиазмом, будто соседям нужно было брать очередь у неё на свежие ответы. Обычно её можно было встретить с затертой сумкой из «Пятёрочки» либо с ведром и тряпкой подметала площадку около своих владений. Иногда по ночам из её квартиры реально тянулись звуки, от которых любой муравей затих бы. То вдруг рухнет что-то, то вскрик короткий, то словно тащат по полу кого-то или что-то.
В жерловой чат он заходил только под нажимом обстоятельств: в основном народ с пеной у рта спорил про парковку и мусоропровод. Но последние недели чат, словно секта, жил только одной темой.
«Два часа ночи как будто бульдозер по квартире! У меня ребенок споткнулся об одеяло!»
«У меня смена с шести, я после их концертов зомби. Сколько это терпеть-то?»
«Это не грохот, это она там комод на перегонки с тумбочкой двигает, сама слышала!»
«Закон ведь есть давайте ментов и всё».
Сергей листал, не участвуя. Не был он святым человеком. Когда среди ночи раздавался особенно мощный грохот, он тоже просыпался и лежал, слушая, как из анабиоза в нём просыпается раздражение. В такие минуты страшно хотелось, чтобы кто-то пошёл разруливать, а ему утром только сообщили одной строчкой: «Вопрос решён».
К вечеру он всё же осмелился написать в чат: «А кто подписи собирает? Где лист?». Ответила домком, Нина Васильевна с третьей квартиры: «На первом этаже, на доске объявлений. Завтра в 19:00 собрание у меня в кухне. Разбираемся до того, как совсем поедет крыша».
Сергей положил телефон. В душе заворчало противное чувство знакомое, как после родительских собраний: когда уже всё решено, а тебя зовут только святую галочку поставить.
На следующий день столкнулся с Валентиной Петровной на лестнице. Она шла с двумя сумками и сквозь зубы пыталась игнорировать мир, но Сергей взял один пакет без особого пафоса.
Не надо, рявкнула она.
Донесу, невозмутимо ответил Сергей, идя рядом.
Молчала до своей двери, потом выдернула сумку и буркнула:
Спасибо, интонацией будто отметку поставила: работы выполнены.
Сергей хотел уже исчезнуть, но за дверью её квартиры послышался какой-то странный звук то ли стон, то ли кто-то задыхался. Валентина Петровна замерла, ключ дёрнулся.
У вас всё нормально? спросил Сергей, сам не понимая, зачем.
Всё отлично, отрезала она и хлопнула дверью.
Сергей разошёлся по своим делам, но звук этот не мебель, не музыка, а что-то живое и тяжёлое остался в голове.
Пару дней спустя на двери Валентины Петровны появился анонимный привет: «ХВАТИТ ШУМЕТЬ ПО НОЧАМ. МЫ НЕ ОБЯЗАНЫ СЛУШАТЬ ЭТО». Маркером, жирно, как валидол после плохих новостей.
Сергей постоял, посмотрел на послание скотч блестел, как свежая мозоль. Взгрустнулось: в детстве и на его двери писали, когда батя устраивал домашние концерты under vodka influence. Тогда он ненавидел не батю а соседей, которые делали вид, что ничего не происходит до тех пор, пока не могли прошептаться на лестнице.
Он поднялся на пятый этаж и постоял, прислушиваясь тишина. Сергей не стал звонить, аккуратно снял грозную бумажку и унес с собой, чтобы потом выбросить не в подъезда, а сразу во дворовый контейнер: пусть никто не видит.
Тем временем в чате риторика накаливалась:
«Она издевается! Ей на всех плевать!»
«Выселять надо, пусть себе в деревне орёт!»
«Участковый велел коллективную жалобу».
Сергей заметил, как слова «шум» и «нарушение спокойствия» плавно перетекают в «такие». Уже не случай о ночи, а человек как головная боль.
В субботу Сергей вернулся домой поздно. В лифте запахло освежителем, предположительно с добавкой «только что покурили», как любят дедушки с третьего. На четвёртом вышел, и тут сверху глухой удар. Не «ремонт», не топот а как если бы что-то или кто-то упал. Следом женский голос, сдавленный, но слышно:
Держись… сейчас…
Сергей мигом поднялся на пятый. У двери Валентины свет глазок горит, под дверью яркая полоска. Сергей постучал.
Кто? напряжённо.
Сергей, четвёртый этаж. Всё нормально?
Дверь приоткрылась на цепочке. Валентина в халате, на лице пятно, будто только что вытерла мокрой рукой.
Всё, идите, коротко.
Изнутри хриплый стон.
Может, помощь нужна?
Взглядом она его чуть не прожгла.
Не надо. У меня под контролем.
Там кто-то…
Мой брат. Лежачий. Быстро, почти как абзац в инструкции. Прошу, идите.
Дверь захлопнулась.
Сергей стоял, борясь между «уйти велели же» и «остаться слишком много слышал».
Внизу уснуть не мог. В голове засело это «лежачий» представлял, как человек падает, как его таскаешь, как ночью звонишь в скорую, как вода, кровь, тазики, кровать двигается… А соседи внизу слушают каждый стон и злятся.
На собрание у Нины Васильевны Сергей пошёл, потому что иначе загрызёт совесть. В семь у двери уже толпились: в тапках, кто при параде, кто из кухни прямо в халате. Болтали тихо, но челюсти напряжены сильнее, чем у сгущёнки.
Нина усадила всех тесненько на кухоньке, положила на стол лист с подписями, распечатки про «режим тишины», номер участкового в рамочке.
Дорогие, зачитала как по проспекту, мы страдаем всей грудой. Детям не спится, взрослым некогда досыпать у начальства. Я давление меряю каждое утро, потому что ночью сны не спятся, а скачутся. Мы не против человека, но есть правила.
Сергей отметил, как искусно сказано: «не против человека». Некоторые явно выдохнули.
Я позавчера в два ночи проснулась, взялась за слово молодая мама с шестого, только малыша уложила, и тут как громыхнёт! До утра в качалку играла.
У меня отец после операции, говорит мужчина в спортивках. Он пугается этих стуков до белых мух.
Надо полицию вызвать и пусть акт составляют, выдал сосед. А то не поймёт.
Сергей слушал: жалобы не надуманы, народ уставший. В этом их сила, правда-то.
Кто с ней разговаривал? спросил Сергей.
Я, ответила Нина Васильевна. На меня чуть собак не спустила. Говорит: Не нравится езжайте жить в Саратов. Дверь хлоп чуть не снесла.
Она всегда такая, вторила женщина с шестого. Как будто мы из её личного кабинета.
Сергей хотел сказать про брата, но замолчал. Чужое вскрывать штука тонкая.
Может, у неё что-то… начинал он, но Нина отрезала:
У всех что-то! Но мы не шумим!
Тут в прихожей зазвонил звонок, и на кухню ворвалась сама Валентина Петровна. В чёрной куртке, с приглаженными волосами, с папкой и телефоном. Лицо кремнем, но без страха.
Я слышу, что меня тут обсуждают, объявила она.
Кухня сузилась, как купе в поезде Новосибирск-Москва.
Не вас, а ситуацию, поправила Нина. Вы мешаете людям.
Я мешаю, повторила Валентина, даже кивнула. Хорошо. Слушайте.
Резко положила папку, разложила: справка, выписка, телефон с вызовами скорой.
У меня брат. Инвалид первой группы, после инсульта. Не ходит, не сидит. Ночью приступы, задыхается, падает с кровати, если не уследила. Поднимаю каждые два часа, чтобы пролежней не было. Не «мебель двигаем». Мужика за сотню кило таскаю. Тёзка ваша, кстати.
Говорила ровно,-интонация стальная с нотками ржавчины. На руках синяки, будто каждый сантиметр доказательство сказанного.
Скорая три раза за месяц. Вот вызовы. Вот выписка врачей. Я показывать это не обязана, но вы уже устроили публичный аукцион с моим участием.
В кухне послышалось «эээ». Женщина с шестого уронила взгляд.
Мы не знали, прошептала она.
Потому что не спрашивали, Валентина отчеканила каждое слово. На дверь писали, в чате полоскали. Хотели меры. Какие? Чтобы я его во двор на лавочку? Или на чердак?
Никто такого не говорил! взорвалась Нина Васильевна. Но есть закон. После одиннадцати шуметь нельзя!
Закон Валентина усмехнулась, как методист по делопроизводству. Хотите закон будет вам. Могу полицию и скорую вместе вызывать, чтобы фиксировали, как я брата таскаю. Будете свидетелями всякий раз?
Нам что, терпеть теперь? вспыхнул мужик в спортштанах. У меня отец больной, я не могу каждую ночь как будильник просыпаться.
А я, по-вашему, могу? Валентина сверлила его взглядом. Думаете, мне это в кайф?
Пауза. Сергей почувствовал, как внутри зудит желание сказать что-то человеческое чтобы разрядить, но простых слов нет.
Нина тяжело вздохнула:
Валентина Петровна, мы вас не враги, но людям тяжело. Если бы вы предупредили
Предупредила бы чем? Что у меня брат ночью помереть может? Я не умею просить. Да и попросить особо не у кого.
Сергею стало понятно: живут все бок о бок, а по жизни как две параллельные прямые. Двери есть, контакта нет.
Давайте не орать, сказал он наконец. Голос осип, как прочухавшийся после свистка чайник. Тут или пересобачимся, или попробуем как-то решить чтобы всем не сошло с ума.
Сергей выступал неохотно, но нырять обратно уже поздно.
Я свою подпись ставить не стану. Это не решает вопрос, а значит, появится враг. Но и делать вид, что всё в норме тоже не по-человечески.
Нина Васильевна откинула губы:
А быть по-вашему как?
Сергей вспомнил, как ночью стоял на площадке, слушал эти стоны.
Во-первых давайте по-честному про связь. Валентина Петровна, если ночью снова начинается кутерьма пишите в чат коротко Скорая или Приступ. Без оправданий, чтобы народ не думал, будто шкаф лунатит.
Я не обязана! возразила она, но посмотрела на Сергея. Если смогу, напишу.
Во-вторых, если грохот громкий, не бейте тревогу сразу в полицию. Позвонить ей, постучать, по-человечески узнать: может, реальная беда?
И если снова нахамит? девушка с шестого.
Значит, вы сделали всё по-человечески, Сергей пожал плечами. Пусть это важно не столько для неё, сколько для вас.
Нина хмыкнула без упрёка.
И ещё: если есть возможность, подумайте про коврики, про резиночки под ножки, может, кровать чуть отодвинуть. Я вам помогу, если нужно.
Валентина Петровна вскинула брови. Потом тише:
Кровать не сдвинуть. Подъёмник самодельный к раме приделан. А коврики можно. И если кто-то сможет днём час посидеть, чтобы я в аптеку бегала
Сказать не смогла: застряло в горле слово.
Я в среду могу присмотреть, внезапно сказала молодая мама. Моя мама побудет с малышом, а я часик загляну.
И я помогу, буркнул мужчина в спортивках. Только днём, ночью никак.
Сергей почувствовал, как накал будто отступает. Тоже не до медалей, но дышать стало легче.
Нина Васильевна взяла подписной лист.
С этим что делать? устало спросила она.
Сергей посмотрел на фамилии узнаваемые. Даже веселый сосед из лифта засветился.
Я считаю, лист долой со стенда. Если кому срочно надо заявление, пусть пишет частным образом, с конкретной датой и личным недовольством.
То есть вы хаос хотите? Нина Васильевна поджала губы.
Я за порядок, ответил Сергей. Только порядок это не дубинка.
Валентина Петровна кивнула:
Уберите. Я не хочу каждый раз на доске видеть, что меня считают врагом.
Нина сложила лист и убрала в папку: то ли из соображений человечности, то ли почувствовала большинство уже не такие решительные.
После собрания разошлись молча. По лестнице скользили редкие шутки никому не смешно. Сергей вышел на площадку, Валентина рядом; спускались вместе.
Зря полезли, мрачно сказала Валентина.
Может быть, пожал плечами Сергей. Но не хотел, чтобы дошло до полиции и крика.
Дойдёт всё равно, сказала она устало. Когда брат совсем
Сергей хотел спросить имя брата, но не решился.
Если что, ночью надо поднять или помочь стучите. Я рядом.
Она кивнула, не поворачивая головы.
На следующий день с доски исчез злосчастный лист. Зато в чате появилась новая запись: «Договорённость такая: в экстренных случаях Валентина Петровна предупреждает. Споры ночью не разводим. Кто может днём помочь пишите мне, составлю график».
Сергей недоумённо улыбнулся: график звучало так официально, что захотелось ввести дресс-код. Но, как ни странно, через час собрались реально сообщения кто в понедельник, кто в пятницу. Кто-то деликатно молчал.
В первую же ночь после собрания грохот был. Сергей проснулся: 02:17. В чате через пару минут сухо: «Приступ. Скорая вызывается». Никаких смайлов, просьб, эмоций.
Сергей слушал, как наверху хлопнули двери, кто-то сбежал по лестнице. Представил, как Валентина держит брата, не даёт захлебнуться. Раздражение не исчезло, но к нему прилипло что-то другое глухое, тёплое, тяжёлое.
Утром в лифте Сергей встретил Нину Васильевну вид у неё был как у актрисы после ночной съёмки.
Опять эта ночь! устало вздохнула она.
Скорая была, Сергей спокойно.
Видела. Не знала, что так Но всё равно Сергей, я ведь правда не сплю. У меня сердце.
Может, беруши? извиняющимся тоном предложил он.
Беруши фыркнула она без агрессии. Докатились!
Через неделю Сергей днём поднялся к Валентине, как обещал. В пакете резиновые накладки и рыхлый коврик, купил у Ашота на хозяйственном. Дверь открылась сразу.
В квартире пахло лекарствами и больничным. На кровати мужчина, худющий, лицо маской, глаза смотрят мимо. Рядом самопальный подъёмник из трубы и ремней. Сергей понял кровать не двигается даже при Рождестве.
Вот, коврик, показал он. Под кровать глушит стук. И резинки на табурет, если о него что шандарахнет.
Там стучит, когда я таз ставлю, буркнула Валентина. Я стараюсь руками, но руки…
Она не договорила, посмотрела на ладони: в трещинах, как у неосторожного гастарбайтера на стройке.
Сергей аккуратно коврик подложил, не задевая ремни.
Спасибо, сказала она. На этот раз иначе.
Телефон зазвонил, Валентина коротко ответила: «Сейчас не могу. Нет, не получится». Отключила:
Соцзащита звонила, сиделка на два часа в неделю и то очередь. А мне каждый день надо.
Сергей промолчал: их подъездный «график» не решение, а заплатка.
В чате появились голоса: «А почему мы должны? У каждого своя беда. Пусть оформляет как надо». Ответы были, не все злые: кто-то объяснял, кто-то ругался, кто-то просто ставил точки…
Сергей не ввязывался. Ощущение усталости не из-за Валентины, а потому что шаг вправо спорит о справедливости весь дом.
Через пару дней на доске появился новый лист: аккуратная табличка дни недели, время, фамилии желающих помочь. Внизу телефон Валентины и пометка: «Если ночью что-то серьёзное пишу в чат. Если кто-то поможет встретить скорую спасибо». На этот раз лист висел ровно.
Сергей поймал себя на том, что видеть этот лист неприятно, как и прежний. Теперь только неприятность другая: будто весь подъезд признал за дверью беда, и беда теперь идёт по расписанию.
В одну ночь Сергей всё же поднялся. Грохот, Валентина ругается сквозь зубы не на людей, а на жизнь. Он постучал. Она открыла цепочку.
Помоги, только и сказала.
Сергей снял обувь, аккуратно оставил у двери. В комнате брат лежал на полу, дышит тяжело. Они вдвоём, медленно, считая вдохи, подняли его на кровать. Валентина просто поправила подушку. Ни слёз, ни благодарности.
Когда Сергей вышел на площадку, из квартиры этажом ниже выглянули и тут же закрыли дверь. Никто не вышел, никто не позвал. Подъезд снова задержал дыхание.
Утром Сергей встретил соседа Виктора.
Слушай я тогда подписал. Потому что совсем достало. Но я не знал
Я понял, сказал Сергей. Теперь не суть знал или нет. Важно, что дальше.
Виктор молча кивнул, но упрямство не ушло никуда.
Компромисс заработал не идеал, но привет подъездам России. Ночью короткие сообщения «Скорая» или «Падает». Люди меньше ругаются в два часа ночи, чаще утром. Кто-то помогал, кто-то один раз появлялся и исчезал. Таблица иногда пустовала.
Соседи стали разговаривать осторожнее. Даже темы вроде лампочки обсуждали как будто все ждали подвоха.
Однажды Сергей вечером увидел Валентину у лифта с аптечным пакетом и термосом. Лицо серое от усталости.
Как брат? спросил он.
Жив. Сегодня тихо.
Поднялись вместе. Сергей задержался у двери:
Если что стучите.
Она кивнула, и вдруг:
Я тогда на собрании не хотела всех…
Вздохнула тяжело и махнула рукой.
Я понял, сказал Сергей.
Лифт увёз Валентину, а Сергей остался на площадке. Дома тишь, сын в наушниках, мать по телефону.
Сергей взглянул на дверь и вспомнил: между листом с подписями против и табличкой помощи всего пара миллиметров бумаги, а пропасть как между соседями через стену.
В чате вечером появилось сообщение: «Спасибо за помощь сегодня. Личное не обсуждаем, если есть вопросы пишите в личку». Сообщение тут же утонуло в споре про крышку на мусорном контейнере.
Сергей выключил телефон и пошёл ставить чайник. Он понимал: ночью, возможно, проснётся от удара. И теперь будет думать не только о своём сне. Это не делает его святым просто делает его настоящим соседом.
