Без приглашения
3 марта
У меня сегодня с утра испортилось настроение. Всё началось с того, что я зашёл после работы в аптеку, купил лекарства давление опять шалит. Возвращаюсь, а тут у почтовых ящиков меня перехватывает соседка, Валентина Алексеевна, старая знакомая по дому. Она улыбается своей хитрой улыбкой, видно новость несёт.
Алексей Семёнович, поздравляю! Вы, оказывается, тестем стали. Дочь ваша, Анюта, замуж вышла. Я вот фотографии смотрела у внучки на телефоне прямо красавица невеста.
Я растерялся: поздравление звучало так чуждо, будто речь не обо мне. Киваю, мол, да-да, спасибо, а сам не могу понять, что происходит. Банально стало: как же, почему я узнаю такое не от дочери, а от соседки?
Какая свадьба, Валентина Алексеевна? говорю я как-то сухо.
Ну как да вот, расписались, говорят. Да, фотографии платье белое, всё как положено Я, честно, думала, вы в курсе.
Я поднялся домой, поставил лекарства на стол, а сам так и остался стоять, не раздеваясь. Всё внутри перевернулось: нет строки, нет пункта «приглашение» ни звонка, ни сообщения, ни короткой весточки. Стало обидно и странно.
Сел, достал телефон, нашёл страницу Ани она теперь Никитина, видно, фамилию мужа взяла. Фотографии все аккуратные, будто не для радости, а для отчёта: она в нежном платье, парень рядом, надпись простая «Мы». Комментарии: «Счастья вам», «Любви». Моего имени нигде.
Я снял куртку, бросил на стул, сжал губы. Не столько обида, сколько злость наполнила грудь: меня вычеркнули из главного момента в её жизни. Даже не спросили.
Набрал её номер. Долго шли гудки. Потом услышал усталое «алло».
Это правда? говорю. Ты замуж вышла?
Пауза. Слышу, как она тяжело выдыхает, будто собирается с духом.
Да, папа. Вчера.
И мне не сказали.
Я знала, что ты так отреагируешь.
Так я должен был радоваться за тебя вслепую? Ты понимаешь, как это для меня?
Пап, давай не по телефону.
А как ты хочешь? Ты где вообще?
Назвала адрес улицы даже не знаю, района такого у нас нет. Второй щелчок внутри.
Я приеду, сказал я.
Пап, не надо чуть умоляюще.
Надо.
Отключился, даже не попрощавшись. Постоял с телефоном в руке будто держу улики. Всё внутри требовало вернуть привычный порядок, ведь всегда считал, что семья это про уважение и открытость. Я из советских привычек: всё делается «по-правильному».
Начал собираться механически. Захватил с кухни сетку с яблоками утром купил на рынке, свежие, душистые, и конверт с деньгами хранил на «чёрный день», лежали там старые пять тысяч рублей. Хоть не с пустыми же руками идти.
В электричке смотрел, как мимо мелькают промзона, гаражи, берёзки чахлые за окнами. А сам прокручивал в голове прошлое.
Вспомнилась Аня в десятом классе привела домой друга. Она тогда как будто защищалась улыбкой. Я им сказал: «Сначала учёба, потом развлечения». Помню: парень ушёл, дочка заперлась у себя. Я думал таковой порядок. Родитель обязан держать рамки.
Потом выпускной. Я её за школой встречал, увидел с подругами и парнем. Не поздоровавшись, сразу: «Это кто?» Она покраснела, стало неловко. Потом молчала весь вечер. Думал правильно поставил границу.
Вспомнил и её маму Наталью. Как на юбилее тёти Галины, чуть выпив, сказал при всех: «Ты, как всегда, всё не так делаешь». Она улыбнулась натянуто, а ночью я слышал плакала на кухне. Я не пошёл. Решил: сама виновата.
Эти картинки всплыли, будто старые кассовые чеки из карманов, что всё не выбрасывались. Я уговаривал себя: не бил, не пил, жил для семьи, работал значит, прав. Хотел, как лучше.
Дом оказался новым, высокий подъезд, серый домофон. Набрал номер, дверь щёлкнула. Лифт ехал словно вечность, и я вдруг понял, что руки потеют.
Открыла дверь Аня. Волосы убраны кое-как, тени под глазами, джемпер не праздничный. Я думал встречу сияющую невесту, а увидел усталую женщину.
Привет, пап.
Привет, сказал и протянул ей сумку. Вот яблоки. Ещё показал конверт. Это вам.
Взяла молча, не глядя, как неловкую вещь.
В прихожей две пары обуви, чужая куртка. Я отметил все детали: привычка замечать чужое неистребима.
Жених дома? спросил я.
На кухне. Пап, только давай спокойно.
Это «спокойно» звучит как просьба и как приказ.
На кухне за столом парень, лет тридцати. Вид уставший, но держится уверенно. Встал.
Здравствуйте. Я Сергей.
Я кивнул, не сразу протягивая руку. В итоге всё-таки пожал коротко, без эмоций.
Поздравляю, выдавил я; «поздравляю» будто чужое слово во рту.
Спасибо, сказала Аня.
На столе кружки, засохший кусок торта и бумаги видимо, из загса. Послесвадебный день больше похож на будничный.
Садись, пригласила дочка.
Я сел, руки сложил в замок на коленях. В душе клокотала горечь и страх униженности. Но спросил только:
Почему, Аня? Почему я узнаю от чужих?
Дочка посмотрела на Сергея, потом на меня.
Потому что не хотела, чтобы ты был там.
Я это уже понял, холодно ответил я. Почему?
Сергей тихо отодвинул кружку, освобождая пространство разговора.
Я могу выйти, говорит он.
Не надо, ты здесь живёшь, сказала Аня. Это твой дом.
Мне вдруг стало ясно: моя жизнь уже не тут. Я не гость даже, а пришлый.
Не собирался выяснять отношения, сказал я. Просто Я отец. Это
Ты всегда начинаешь с «я отец», перебила меня Аня. А дальше что я должна.
Ты считаешь, я выбиваю долг? удивился я.
Если бы ты пришёл, всё бы стало экзаменом: кто, что, как, почему. Я не хотела снова это проживать.
Я бы только радовался!
Нет, папа. Ты бы снова делил всех на «правильно» и «неправильно», считал, кто достоин.
Я хотел спорить, но вдруг понял она говорит искренне.
Помнишь мой выпускной? вдруг спросила она.
Конечно, ответил я.
Помнишь, как ты при всех спросил: «Кто этот?» словно я вор? Я весь вечер не могла дышать от стыда.
Хотел знать, с кем ты общаешься. Это нормально.
Нормально дома, потом, спокойно.
Я почувствовал в её голосе холод, к которому не привык.
Из-за этого ты меня не позвала?
Не только. Ты всегда так, папа.
Она встала, открыла воду на кухне, занялась делами, будто занять руки это спасение.
Ты помнишь, как говорил с мамой на дне рождения тёти Гали? спросила. Ты всегда справедливостью травишь. А нам только хуже.
Я понял: если перечислять все старые счета, у неё их хватит на отдельную книгу.
Я никогда не хотел обидеть, попытался сказать я.
А обижал, твёрдо возразила она.
Сергей подошёл, выключил воду. Я почему-то отметил, как спокойно он это сделал без нервов.
Ты думаешь, я тиран? спросил я.
Нет. Ты просто не умеешь остановиться, папа. Ты умеешь работать и решать. А у людей душа болит, ты это не видишь.
Я хотел сказать: без моей твёрдости ничего бы не было: квартиру не купили бы, с работы не вытянули бы копейки, когда зарплату не платили. Но понял: такими оправданиями я только считаю очки, ставлю счёт за любовь.
Я приехал, потому что мне плохо, признался я, больно от того, что не узнал, что чужая мне это рассказала.
Я тоже не хотела, чтобы тебя ранило, сказала Аня. Но выбор был между двух зол.
Значит, я зло?
Она не ответила, только посмотрела долго.
Пап, я не хочу больше войны. Я хочу не бояться, что ты испортишь мой праздник. Ты не из вредности, но ты так умеешь.
Я повернулся к Сергею.
А вы почему молчите? спросил.
Я не хочу лезть между вами, тихо обрёлся он. Просто я видел: Аня боялась, что вы при всех начнёте спрашивать что за семья, кто я, кто мои родители. Это ж потом обсуждать будете годами.
А разве нельзя спрашивать? упрямо возразил я.
Можно, сказал Сергей. Но не допросом.
Аня села, положила руки на стол.
Знаешь, пап, что ещё ты сделал? спросила.
И тогда напомнила два года назад: когда рассказала, что живёт с Сергеем, я вызвал его к себе, допрашивал сколько зарабатывает, почему нет машины, почему квартиру не купил. Хотел проверить, достоин ли.
Я же хотел тебя уберечь, оправдался я.
Ты хотел показать, что выше. Мне что выбрала плохо, ему что не на уровне.
Я хотел спорить, но голос сел в горле.
И что теперь? тихо спросил я. Я теперь лишний?
Я хочу, чтобы ты был, папа. Но не управлял мной.
Я не управляю
Управляешь. Даже сейчас ты не слушаешь, а требуешь.
Я хотел выдать новый аргумент, но понял: ехал не за поддержкой, а отстаивать своё право. Это не про Аню, а про меня.
Я не умею иначе, сам удивился своим словам.
Аня посмотрела на меня, в глазах появилось что-то новое.
Вот, сказала она. Такой ты настоящий.
Стал легче не примирение, а просто усталость у всех.
Я не прошу исчезнуть, продолжила она. Просто не приходи больше неназванным. Не вскрывай на людях мои чувства.
А если я хочу видеть вас?
Звони. Договаривайся. И если я скажу «нет» это не из нелюбви. Это чтобы себе не вредить.
Меня будто по спине ударило: дочка строит дом не вокруг радости, а чтобы было спокойно от меня.
Сергей поднялся.
Я чай поставлю, сказал и ушёл к плите. Я поймал себя, что сравниваю как взял чайник, как полотенце держит. Внутри всё равно живёт ревизор.
Папа, сказала Аня, я не хочу, чтобы ты думал, будто тебя выгнали. Но и делать вид, что ничего не было, не буду.
А что ты хочешь? спросил я.
Чтоб ты сказал, что понял. Не «я хотел как лучше». А что действительно понял.
Я боролся с собой признаться значит сдаться, уступить статус. Но я и так всё утратил.
Я понял, заставил себя произнести, что тебе могло быть стыдно за меня. И ты этого боишься.
Аня не улыбнулась, но плечи опустились, будто отпустило немного.
Да, сказала она.
Сергей налил чай. Чайник новый, чашки простые, без золотых узоров. Всё по-другому и мне, по-старому обустроенному, это непривычно.
Я правда не знаю, как теперь, выдохнул я.
Давай начнём с малого, предложила дочка. Через неделю встретимся в центре, в кафе. Без Сергея, если тебе так проще. Без «разборов».
Домой пока нельзя? спросил я.
Пока ещё нет, ответила она.
Хотел возмутиться, но молча кивнул. В душе перемешались горечь и облегчение: хотя бы правила теперь названы.
Хорошо в кафе.
Сергей спокойно поставил мне чашку.
Сахар?
Нет.
Я сделал глоток. Обжёгся, но промолчал. Смотрел на дочь: понял не вернуть вчерашнего, не выбить своё, как раньше.
Всё равно считаю, что зовут на свадьбу.
А я считаю, что унижать нельзя, сухо ответила Аня. Значит, оба чего-то стоим.
Я кивнул. Это не перемирие, а равновесие.
Провожая меня, она стояла в проходе, ждала, пока надену куртку. Хотел обнять не решился.
Позвоню, тихо сказал я.
Позвони, ответила. Но если приедешь без звонка не открою.
Слова не угроза, а как точка.
Понял.
В лифте ехал вниз, слушал жужжание механизма, в отражении смотрел на себя уставший, чужой. На улице пошёл к остановке, руки в карманах. Деньги и яблоки остались у них след моего визита.
Домой возвращался тем же путём: автобус до станции, потом электричка. За стеклом всё те же промзоны и фонари, только теперь совсем по-другому. Семья, о которой я мечтал, не крепость, а цепочка дверей, где у всех свои ключи. Пускать за порог или нет решают они. А я, похоже, только учусь стучаться.
Вот такой вот урок. Учиться стучаться, чтобы не ломать чужие двери, даже если тебе кажется, что их строил ты.
