Подписи в подъезде
Сергей тормознул у почтовых ящиков: на стенде, где обычно висели цветные бумажки «ПРОПАЛ КОТ ВАСИЛИЙ» и объявления о поверке газовых счётчиков, теперь гордо трепетал свежий лист. Его прикололи гвоздиком так, что он висел набок кто-то, видно, спешил. Вверху красовалась надпись: «Сбор подписей. Требуем меры». Чуть ниже фамилия соседки с пятого этажа и лаконичный перечень бед: ночные шумы, удары, вопли, «нарушение закона о тишине», «создание угрозы». Внизу уже бежали подписи одни каллиграфические, другие с маху, как с автозаправки.
Сергей без спешки прочёл листок дважды, хотя смысл ухватил с первого взгляда. Рука привычно потянулась к ручке в кармане куртки но он остановился. Не потому что против просто не любил, когда его к чему-то подталкивают. Двенадцать лет жил в этом доме и уже научился держаться от подъездных конфликтов подальше: сквозняк продует и беспокойств меньше. Своих забот хватало: работа в сервисе, смены, мать-пенсионерка после инсульта на другом конце Москвы, сын-трудный подросток то молчит неделю, то хлопает дверями из-за пустяков.
На лестничной площадке была такая тишина, что даже лифт наверху хлопнул дверью, как памятник одиночеству. Сергей поднялся на свой четвёртый этаж, достал ключи, и перед тем как вставить их в скважину, вдруг оглянулся наверх. На пятом жила Валентина Петровна лет пятьдесят, сухая, крепкая, с короткой стрижкой, суровым взглядом и мечтой, чтобы никто её никогда не трогал. Она первой не здоровалась, а отвечала так, будто задержка на таможне. Обычно встречалась Сергею с пакетами из «Пятёрочки» или с ведром: мыла площадку возле своей двери с такой сосредоточенностью, что казалось это борьба с анархией.
Бывало, ночами с пятого действительно что-то доносилось: то грохот, то крик, то будто мебель таскают по линолеуму. Но Сергей в домовой чат заходил лишь при острой необходимости: там и так кипели страсти вокруг парковки и мусоропровода, а в последнее время всех разъяряла только одна тема.
«Опять ночью в два этот грохот! Ребёнок проснулся, плачет!»
«Я со смены как сомнамбула, не высыпаюсь! Это вообще законно?»
«Это не просто грохот, она там шкафы катает, я слышала!»
«Давно пора полицию вызывать! Закон не для красоты!»
Сергей читал и не отвечал, как мудрая сова. Не то чтобы он был святым когда в три ночи наверху сотрясался потолок, он тоже вскакивал в кровати и слушал, как приливает раздражение. В такие моменты особенно хотелось, чтобы кто-то смелый уже разобрался, а утром ты просто спишь под новыми мирными обстоятельствами.
Вечером он всё-таки спросил у соседей в чате: «Кто лист собирает? Где расписаться?» так, буднично, будто уточнил номер маршрутки.
Ответила старшая по подъезду, Нина Васильевна из третьей квартиры: «На стенде на первом. Завтра в семь у меня собрание, разберёмся по-нормальному».
Сергей отложил телефон и почувствовал неприятное почесывание в душе точно такое же, как на школьных собраниях: когда все решения уже принято, а ты нужен только для массовки.
На следующий день столкнулся с Валентиной Петровной на лестнице. Она тащила два могучих пакета, дышала жёстко, но как будто на зло миру прятала усталость. Сергей тихо взял у неё одну сумку.
Не надо, буркнула она.
Донесу, сухо отозвался Сергей.
Дошли до пятого в тишине, лишь на пороге Валентина Петровна щёлкнула ручками.
Спасибо, сказала как «Оценка: удовлетворительно».
Сергей уже развернулся, но из-за двери послышалось какое-то странное дыхание, будто кто-то мучительно задыхается или стонет. Валентина Петровна замерла, ключ в замке дёрнулся.
Всё нормально у вас? спросил Сергей, хотя сам удивился своей инициативе.
Нормально, отрезала она, ловко захлопнув дверь.
Он спустился к себе, но звук прилип к голове, как жвачка к подошве. Не грохот и не музыка тяжёлое, человеческое.
Через пару дней, утром, когда Сергей выносил мусор, заметил на двери Валентины Петровны пустую угрозу «ХВАТИТ ШУМЕТЬ!!! МЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЭТО ТЕРПЕТЬ!!!» жирным маркером, подклеенную скотчем, словно повязку на свежую рану.
Он постоял, глядя, вспомнил, как у них в детстве тоже писали на двери, когда отец пил и пел по ночам. Тогда Сергей злился не даже на папу, а на соседей, которые днём смотрели сквозь, а ночью шептались с укором.
Сергей поднялся, аккуратно снял записку, сложил, спрятал в карман и, выходя из подъезда, выкинул её в уличный бак, чтобы никто не увидел.
А в чате накал усиливался:
«Она специально так! Люди не нужны!»
«Выселять таких надо! Пусть в деревню!»
«Участковый сказал коллективное заявление собирать!»
Сергей мельком отметил, как слова типа «шум» и «нарушение» на глазах превращаются в «таких». Уже дело не в конкретной ночи проблему видят в человеке.
В субботу после смены вернулся поздно, в лифте стойкий осенний аромат освежителя поверх легкой табачной тени. На своём четвёртом только ноги ступил и сверху глухой удар, потом через мгновение второй. Не похоже на ремонт больше на падение. Женский голос, напряжённый, но не крик:
Держись сейчас
Сергей молча поднялся на пятый. Свет под дверью, глазок сияет, как луна. Постучал.
Кто там? голос Валентины Петровны.
Сергей, сосед снизу. Всё в порядке?
Дверь приоткрылась на цепочке: на щеке у хозяйки красное пятно будто слезу стирала.
Всё в порядке. Идите. Голос как шлагбаум.
В квартире раздался кашель, глухой стон.
Сергей не утерпел:
Может, помощь нужна?
Смотрит, как будто подачку предложил.
Не надо. Разберусь сама.
Там кто-то ещё?
Брат. После инсульта. Выпалила и захлопнула.
Сергей стоял, раздираемый двумя разными желаниями: уйти его попросили, и остаться всё уже слышал и не «не знать» не получится.
Дома сон не шёл. Крутилось: брат лежачий, падает, поднимать надо, ночью скорую, утром работу, тазик, вода, кровать двигать. А снизу злятся.
На собрание у Нины Васильевны пошёл без особого энтузиазма просто, чтобы потом себе не возмущаться, что снова остался в стороне. Уже к семи у её двери толпились люди в тапках и домашних кофтах, будто выскочили на минутку. Голосили шёпотом, но брезговали смотреть друг другу в глаза.
Нина Васильевна усадила всех в кухне, где стол ломился от бумажек, списков и распечаток закона о тишине.
Так жить больше нельзя, объявила она. У нас тут семьи, дети, работа. Ночью шум я уже ток давления меряю, каждое утро. Никто против человека, но есть правила.
Сергей отметил, как ловко она сказала «не против человека», будто оберегала хрупкий сосуд общественного спокойствия.
Я в два ночи встала снова грохот. Малыш проснулся, пожаловалась женщина с шестого этажа с синяками от недосыпа. До утра его укачивала.
А у меня отец после операции. Нельзя нервировать, он шум этот будто пожар слышит! поддержал мужчина в трениках.
Надо каждый раз участкового! кто-то вякнул.
Сергей слушал: правда, люди устали; и этим их невидимая правота только крепче.
А кто с ней говорил? спросил Сергей.
Я. Нина Васильевна склонила голову. Она как всегда грубит, отвечает: «Не нравится меняйтесь!» и дверью бахнула.
Она всегда такая! подхватила соседка с шестого. Ни здрасьте, ни досвидания.
Сергей держал язык хотел рассказать про брата, но понял, что не вправе без разрешения.
Может, у неё проблемы неуверенно начал он.
У всех проблемы! рубанула Нина Васильевна. Но мы же не шумим!
В это время позвонили в дверь. Вошла Валентина Петровна: тёмная куртка, приглаженные волосы, папка и телефон в руках, лицо как стальной наличник.
Мне кажется, тут про меня?
Не про вас, а про ситуацию, поправила Нина Васильевна.
Я мешаю.
Мешаете.
Валентина Петровна положила на стол свои бумаги: справки, выписки, вызовы скорой, направление врача.
Это мой брат, инвалид первой группы. После инсульта. Не ходит, не сидит. По ночам задыхается, падает если не успеваю. Я его каждую ночь переворачиваю, иначе пролежни. Это не шкаф это взрослый мужик, килограммов на 20 тяжелее меня.
Говорила спокойно, но голос сверкал металлом утомления. На руках синяки-свидетельства тяжёлой работы.
Три раза скорую за месяц. Вот звонки. Я не обязана вам показывать, но вы уже из меня дискотеку сделали.
Молчание повисло, как липкий суп в кастрюле.
Мы не знали, тихо сказала молодая мама.
Потому и не знали, что не спрашивали.
Мы писали, потому что уже сил нет терпеть! не выдержала Нина Васильевна. Ночью шум закон!
Закон? Хорошо, вы хотите по закону скорую и полицию вызову одновременно! Будете подписывать, что слышали? Свидетелями будете?
И нам теперь это терпеть? пришёл в ярость мужчина в трениках. У меня тоже отец больной, не могу ночь напролёт в страхе.
А я могу?! Валентина Петровна уставилась прямо. Думаете, мне всё это по кайфу? Думаете, я тоже не хочу выспаться?
Повисла пауза. Сергей почувствовал желание вставить что-нибудь примиряющее, но в аргументах локти не помогают.
Если бы предупредили вздохнула Нина Васильевна.
Предупредила? Что по ночам он может не дожить? Не умею просить. Да и некому.
И тут Сергей понял правда: жили рядом, а на самом деле чужие двери.
Без крика давайте! выдохнул он сипло. Либо съест нас внутренняя злоба, либо договоримся хоть как-то.
На Сергея смотрели: он не любил быть центром, но поздно было косить под наблюдателя.
Я не подписывал, и ставить не буду. Потому что это не выход, а просто делает одного человека врагом всем. Но и делать вид, что шум художественный свист ветра, не могу. Людям реально плохо.
Ну а вы что предлагаете? хмуро спросила Нина Васильевна.
Сергей вспомнил ночные стоны на площадке.
Давайте хотя бы договоримся обмениваться инфой. Валентина Петровна, если ночью какая-то ЧП просто напишите в чат коротко: «Скорая», «Приступ». Не оправдываться сто пятьдесят раз, просто чтобы люди понимали.
Не хочу буркнула она, но посмотрела на Сергея. Если получится.
И ещё: если ночью грохот, не бежать с полицией, а постучаться вдруг помощь нужна. Не помощь тогда уже решайте. Глаза не бойтесь поднять хоть раз.
А если она опять с претензией?! с опаской спросила мама с шестого.
Значит, вы себя по-человечески повели, сказал Сергей. Это важно для себя.
Ну и последняя мысль, Сергей повернулся: коврики-накладки под ножки мебели, чтобы кровать не дребезжала. Я сам помочь могу если позволите.
Валентина Петровна повела плечом.
Кровать не двигается. Там самодельный подъёмник к раме прикручен. Но коврики можно. И ещё Если кто-то мог бы хотя бы изредка посидеть днём я хоть в аптеку или магазин отскочу, а то…
Молодая мама густо покраснела:
В среду могу. У меня мама присмотрит за малышом, я часок посижу.
Я тоже, днём, буркнул мужчина. Только ночью не зову.
Сергей почувствовал: напряжение словно немного отпустило, но вряд ли исчезнет вовсе.
А что с этим листом? спросила Нина Васильевна, потянувшись за коллективным требованием.
Я считаю лист убирать. Если кто хочет жалобу пусть по своей фамилии, с датой, а не анонимно «принять меры».
Вы против порядка?! набычилась Нина Васильевна.
Я за порядок. Но не за казарму, пожал плечами Сергей.
Уберите, глухо согласилась Валентина Петровна. Не хочу видеть, как меня списочно обсуждают.
Лист убрали хоть из дипломатии, хоть потому что маятник настроений уже качнулся.
Разошлись тихо, шутки не шли, все сползли по лестнице, будто после трудовой пятилетки. Сергей и Валентина Петровна остались вдвоём.
Напрасно вы влезли, буркнула она.
Может. Но до полиции доходить не хотелось ни вам, ни соседям.
Всё равно дойдёт когда-нибудь, устало пожала плечами.
Если что стучите. Я помогу, сказал Сергей, чувствовал: звучит по-русски, по-соседски.
Наутро листа со стенда как ветром сдуло. В чате появился новый порядок: «Договорились: Валентина Петровна пишет при экстренных случаях. Днём, при возможности, кто может составляем расписание, пишите мне».
Слово «расписание» даже показалось чужеродным в их доме, но к вечеру в чате появились реальные дни кто-то в понедельник, кто во вторник. Кто-то молчал.
В первую же ночь грохот был: Сергей проснулся в два, посмотрел на часы, зашёл в чат коротко и по делу: «Приступ. Скорая». Никаких смайликов, никаких лишних слов.
Слушал, как наверху метались шаги, работала дверь: представлял, как она держит брата, чтобы он не захлебнулся. Раздражение не исчезло зато добавился упрямый груз вины.
В лифте наутро встретил Нину Васильевну помятая, глаза красные.
Опять шум.
Это скорая была, сказал Сергей.
Видела. Я не знала, что у неё так, но сердце всё равно
Может, беруши? пошутил Сергей сам, не веря в силу российской резиновой защиты.
Да уж, дожили, усмехнулась она.
Через неделю Сергей поднялся на пятый днём, с пакетиком новых накладок и ковриком из «Галамарта». Дверь открылась сразу: квартира с запахом лекарств, кровать у стены, худой мужчина, самодельный подъёмник из труб, глаза будто смотрят сквозь стены.
Вот коврик под ножки, чтобы стуки не слышались. И накладки на стул.
Табурет стучит, когда таз переставляю, с улыбкой объяснила Валентина Петровна, смотря на свои потрескавшиеся ладони.
Сергей молча подвинул кровать, подложил коврик точно, чтобы ни один болт не сдвинулся. Накладки прилепил так, что аж мама бы гордилась.
Спасибо, на этот раз прозвучало теплее.
В тот же момент зазвонил телефон, Валентина Петровна мгновенно потемнела лицом.
Соцзащита, брезгливо прошептала после разговора. Сиделка на два часа раз в неделю и очередь на год. А мне каждый день надо.
Сергей промолчал: их подъездный график это не система, а тоненькая ниточка.
В чате кто-то не сдержался: «А зачем помогать? Это её семья. Пусть всё оформляет, как положено». В ответ накатила лавина реплик с упрёками, объяснениями, вопросами, точками.
Сергей не стал ввязываться снова глотнул усталости: шаг к человеку всегда почему-то вызывает больше ссор, чем к мусоропроводу.
Через пару дней новый лист на стенде: аккуратная табличка с днями недели, номерами телефонов и фамилией Валентины Петровны. Снизу пометка: «Ночью экстренно пишу в чат. Если можете помочь поднять или встретить скорую звоните». Лист висел строго вертикально.
Сергей поймал себя на том, что это зрелище тягостно почти как старый лист про подписи, но по-другому: теперь вроде все признали по ту сторону двери беда, но и она становится частью будней.
Однажды ночью не выдержал поднялся: сверху грохот, злое ругательство, женщина борется не с людьми, а с судьбой. Постучал, дверь открыли без цепочки:
Помоги, коротко сказала Валентина Петровна.
Вошёл, снял кроссовки аккуратно, поставил их у стены. Мужчина лежал на полу, глаза стеклянные, дыхание рваное. Вместе подняли, положили на кровать. У Сергея руки тряслись неловко, хотя в итоге всё правильно.
На площадке кто-то осторожно открыл дверь выглянул, посмотрел, молча захлопнул. Подъезд притих, будто считал до десяти.
Утром встретил соседа Витька с той самой хамоватой подписью.
Прости, только из-за шума подписал. Я бы не стал, если знал, ткнул он носком ботинка в пол.
Теперь неважно, ответил Сергей. Главное что дальше.
Компромисс жил своей жизнью: чате короткие «Скорая», «Падает». Сообщения два раза в неделю чаще утром, когда злость остыла. Кто-то помогал, кто-то исчезал после первой помощи. В таблице временами зияли пустоты.
В подъезде разговоры стали осторожнее как будто любое слово может опять повернуть в сторону войны. Но угроз на площадке больше не висело.
Однажды Сергей увидел Валентину Петровну у лифта, с лекарствами и маленьким термосом.
Как брат?
Пока жив, сегодня тишина.
Дошли вместе до этажей, у дверей Сергей обернулся:
Если совсем плохо зови.
На этот раз она кивнула вдумчиво.
Тогда, на собрании я не хотела на всех
Всё понял, перебил Сергей.
Лифт захлопнулся, он остался на площадке тишина, только шуршит старое радио у кого-то за стеной. В квартире у Сергея сын в наушниках, мама звонит, спрашивает, когда заедет. Он задумался: сколько нужно подписей, чтобы стать ближе, и правда ли, что между дверями соседей расстояние меньше, чем на листе формата А4.
В чате, как обычно: «Спасибо тем, кто сегодня помог. Просьба личное не обсуждать, вопросы в личку». Через минуту обсуждение лифта и мусоропровода.
Сергей выключил телефон и пошёл варить чай. Он знал: ночью может снова проснуться от удара. И теперь в такие моменты будет думать не только о своём сне. Не стал от этого святым. Просто стал участником.
