Я помню тот вечер, будто всё произошло во сне, а ведь минуло уже много лет. На столе остывала чашка крепкого чая, едва слышно тикали настенные часы, за окном по-весеннему вялый дворик пустовал, но воображение всё равно рисовало в нём играющих детей. Неожиданно пронзительно зазвонил телефон: номер незнакомый, но сердце сразу выдало это Павел. Тот самый Павел, что когда-то клялся любить меня вечно, а потом ушёл к другой женщине. Уже прошло пять лет, с тех пор как наша жизнь разделилась на «до» и «после». Теперь у него там сын.
Я медлила не желала брать трубку сразу. Стояла возле окна, смотрела, как по тополю скачет ворона, и мысленно спрашивала себя: зачем он звонит? Чего ему ещё надо теперь?
Звонок смолк, а спустя минуту прозвучал вновь, тревожный, как будто кто-то знал, что я всё равно уступлю. Я всё-таки ответила.
Зинаида, это я, голос Павла был глухой, сдавленный, будто он простудился или выпил лишнего. Прости, что так внезапно, но мне надо срочно поговорить с тобой.
О чём разговор, Паша? я села на старый подоконник, когда-то тёплый и родной, прижала телефон к уху, чтобы не пропустить ни слова.
Ты можешь встретиться? Я не по телефону хочу, пойми он словно умолял.
Не хочу, ответила я твёрдо. Если что-то важное говори сейчас.
Пауза. Затем хриплый выдох:
Оля болеет. У неё рак, последняя стадия. Врачи дают пару месяцев, максимум три
Ольга та, ради которой он ушёл. Та, что родила ему сына Ивана. Мне стало жутко холодно, будто по душе прошёл северный ветер. Сердце моё заранее чувствовало: он чего-то ожидает от меня.
Мне жаль, ровно ответила я. Но не понимаю, зачем звонишь?
Мне нужна помощь он помедлил. Больше обращаться не к кому, Зина.
Я молчала, а с дерева во дворе сорвался воробей и, казалось, мигом уловил суть разговора: не верь ему.
Прошу, встретимся… Это важно, речь о Ване, добавил Павел тише.
Про его сына, мысленно поправила я. Не мой тебе, а не мне решать его судьбу.
Хорошо, завтра на углу возле чайной у Сенной, в три дня, сказала я и оборвала разговор.
Оставшись одна, долго сидела на подоконнике, разглядывая черно-белую фотографию на дверце холодильника там я и Павел, молодые, на даче у Волги, улыбаемся, держимся за руки. Как давно ушло то лето
В назначенный час я оказалась на месте раньше. Заказала чай с курагой, устроилась у окна. Павел появился, похожий на свою блеклую тень: морщинистый, с седыми висками, измученный.
Спасибо, что пришла, тихо сказал он.
Переходи к делу, ответила я, сжимая в ладонях горячую чашку.
У Оли не осталось родных: мать умерла, отца она почти не знала. Сыну пять лет. После её смерти он останется совсем один Мне нужно нужна твоя помощь, деньги на лекарства, сиделку… Я верну, когда смогу, сейчас у меня совсем ничего нет.
Сколько ты хочешь? спросила я, чувствуя, как горло сдавил комок.
Три миллиона рублей. Может, даже больше… Если ты сможешь продать квартиру на Малой Ордынке
Та самая однокомнатная, что родители подарили мне к свадьбе. Я ведь когда-то и ему её переписала, по наивности. Потом он сдавал её, а теперь просит меня продать…
Ты хочешь, чтобы я продала квартиру, которую подарила тебе когда-то? смотрела я на него, и в груди стало пусто.
Я знаю, насколько это тяжело, но он потупил взгляд.
Нет, Павел, сказала я твёрдо, с меня хватит. Подарок не долг.
Его лицо побелело.
Но ты не понимаешь, что Ваня останется совсем сиротой!
У Вани есть отец и это твоя ответственность. Не моя, я быстро встала, взяла сумку.
Зина, погоди…
Я не обернулась. Шла по промёрзшим питерским улицам, зажимая телефон в руке. Сердце ныло от тяжести сомнений: права ли я? Или очерствела?
Вечером позвонила Мария, моя дорогая подруга с филфака единственная, кто не обвинял меня после развода.
Он совсем стыд потерял? возмутилась Мария. Зин, он твой бывший, ничего ему не должна. Даже жалости.
Но его новая жена умирает, сын маленький, сказала я, сама не зная, зачем себя оправдываю.
Это их крест, не твой! твёрдо парировала Мария. Не позволяем манипулировать собой, ясно? Никому.
Я не спала всю ночь. Перебирала чужие ошибки, свои страхи, думала потеряла ли я сострадание, или обрела силу.
Через пару дней Павел опять позвонил, голос обиженный:
Ты думаешь только о себе Но о Ване ты не подумала! Можно если Оля умрёт, ты бы могла стать Ване опекуншей? Временно, пока я ноги не поставлю?
У меня мурашки побежали по коже.
Ты хочешь, чтобы я стала матерью ребёнку, рождённому от вашей измены? ледяным голосом спросила я.
Зина, не надо так…
Нет. Ни сейчас, ни потом. Ты сам выбрал свой путь, Павел. Больше не зови меня в чужую беду, отрезала я и повесила трубку.
Вечером пришла Екатерина моя взрослая дочь, уже немка по паспорту, хотя сердце русское. Живёт одна, работает дизайнером, сильная, самостоятельная.
Мам, папа рассказывал про Олю и Ваню, сказал, ты никакая… холодная стала
Считает, выдохнула я, что я должна тащить его бремя.
Но Ваня-то не виноват, Катя смотрела укоризненно.
Может быть, шёпотом сказала я. Но он не моя забота.
Всё-таки эгоистка, мама разочарованно бросила она.
Молчала я. Как трудно не защищаться перед собственным ребёнком.
Катя ушла, оставив в квартире тяжёлую тишину. Павел писал: угрожал судом, давил на жалость. Но я оставалась кремнём.
Однажды вечером у моих дверей появилась сама Ольга: бледная, почти прозрачная, с угасающими глазами. Пригласила её на кухню.
Я не ищу любви для Вани, просто хочу для него мягкие руки, сказала она, не глядя мне в глаза.
Это долг его отца, ответила я. Я не могу.
Вы сильная женщина… Но этот холод когда-то вас сломает, тихо сказала она на прощанье.
В ту ночь я не спала. Вспоминала, как была когда-то готова прощать и спасать, жертвовать собой а потом осталась одна, опустошённая. После предательства поняла: многими жертвами только себя губишь. Но всё равно мучился вопрос не стала ли я бессердечной?
С утра набрала Павла.
Давай встретимся. Последний раз.
Опять в той же чайной. Его руки дрожали.
Я не продам квартиру, Павел. И не стану растить твоего сына. Это твои решения и твоя ответственность. Не зови меня больше туда, где мне не место.
Ты правда хочешь, чтобы мальчик рос без матери? голос его дрогнул.
Я хочу, чтобы ты перестал искать в моём сердце убежище для себя, сказала я спокойно. Решай сам, ищи помощь у своих друзей, родственников, если хотят. Но нет это слово, которое тоже заслуживает уважения.
Я встала и ушла, а в душе разливалось странное облегчение.
Прошли недели. Павел не звонил, Катя держалась вдалеке. Мария приходила, болтала о пустяках, приносила пирожки. Моя жизнь втекла в свои русла: работа, книги, музыка, привычки. Вечерами я смотрела в окно и думала возможно, я не святительница, но и себя предавать не хочу.
Иногда в воображении возникал образ Вани, наверное, похож на Павла или, быть может, на ту Ольгу Мысли приходили и уходили, не оставив следа.
Как-то утром Катя прислала СМС: «Мама, прости. Ты права».
Я вздохнула с облегчением и ответила: «Люблю тебя, родная».
Села у окна с очередной чашкой чая, впустила в дом свежий свет. Я не стала чьей-то спасительницей и не предала себя ради чужой трагедии.
Но сохранила своё достоинство. И этим горжусь.
Победа тихая, без оваций, но настоящая.
Я сделала глоток чая, открыла томик Булгакова. За окном начинался новый весенний день, а душа моя была свободна впервые за много лет.
