Поставить женщину рядом с собой в такое положение, что окружающие смотрят на неё с насмешкой — это чистое проявление трусости. Когда позволяешь другим смеяться у неё за спиной, обнимая её на людях, ты подводишь не только как партнёр — ты подводишь как человек. Нет ничего более унизительного, чем искренне любящая женщина, на которую смотрят с жалостью, потому что знают правду, которую ты от неё скрываешь. Нет ничего низменнее, чем предать человека, который тебе доверяет, заботится о тебе и уважает тебя. Она идёт рядом с тобой с гордо поднятой головой, не зная, что кто-то улыбается исподтишка и думает: «Если бы только знала…» Это не мужество. Это страх — страх уйти и страх остаться честным. Измена и превращение любимой женщины в объект насмешек убивают главное — уважение. Без уважения нет любви. Нет и оправданий. Настоящий мужчина — это не тот, кто впечатляет многих женщин, а тот, кто бережёт достоинство одной. И если не хватает сил сдержать обещание, имей хотя бы совесть не делать её последней, кто узнает правду. Потому что этот стыд не проходит. Он остаётся.

Люди

Автор Алексей ГромовВремя чтения 2 мин.

Поставить женщину рядом с собой в положение, когда другие смотрят на неё с насмешкой, это настоящее проявление слабости и трусости.

Если ты позволяешь кому-то посмеиваться над ней за её спиной, а сам обнимаешь её при всех, ты предаёшь не только её доверие как партнёра, но и теряешь лицо как человек.

Нет ничего более унизительного для женщины, которая любит от чистого сердца, чем испытывать на себе жалостливые взгляды окружающих, потому что кто-то знает о тебе то, что ты от неё скрываешь.

Нет поступка ниже, чем предать того, кто тебе верит, заботится о тебе и уважает тебя.

Она гордо идёт рядом с тобой, даже не подозревая, что кто-то в компании иронично улыбается и думает:
«Если бы только знала…»

Это не мужество.
Это страх страх уйти и ещё больший страх быть честным.

Измена и превращение любимой женщины в объект для пересудов убивают главное уважение.
Без уважения не может быть ни любви, ни оправданий.

Настоящий мужчина это не тот, кто пытается понравиться каждой, а тот, кто бережёт честь одной-единственной.

Если не хватает сил сдержать слово, будь честен хотя бы настолько, чтобы она не узнала всё последней из всех.

Потому что такой стыд не проходит.
Он остаётся навсегда.

Мне 69 лет, и полгода назад мой муж ушёл в мир иной. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было. Были только мы двое — наш труд, наша жизнь, наши привычки, наши маленькие радости. Сначала всё начиналось как нечто обычное — усталость, боль, которая то появлялась, то уходила, обследования, которые казались несрочными. Потом — анализы, больницы, процедуры. Я была рядом с ним на каждом шагу. Я выучила расписание его лекарств. Запомнила, какие продукты ему нельзя. Научилась угадывать по взгляду, когда боль не даёт спать. А я просто сидела рядом и держала его за руку, ведь иногда больше ничего сделать нельзя, кроме как просто быть рядом. Я вставала раньше него, чтобы приготовить завтрак. Помогала ему мыться, когда не было сил. Говорила с ним, рассказывала мелочи, чтобы отвлечь… но бывало, он не отвечал. Не потому, что не хотел, а потому что тело уже сдавалось. В тот день, когда он ушёл, он лежал в постели и держал меня за руку. Не было громких слов. Не было сцен. Он просто… перестал быть. В один момент он был здесь… а в другой — уже нет. Я позвонила в скорую. Но было слишком поздно. День прощания был странным. Пришли люди, которых я не видела много лет. Говорили слова, которые проходили мимо: «Он был хорошим человеком», «Теперь он в покое», «Держитесь». Я только кивала, даже не понимая, чему именно. Потом все ушли. А дом… стал огромным. Не потому, что он большой, а потому что в нём больше нет жизни. Самое тяжёлое — ночи. Я ложусь рано, не выношу тишины. Мы смотрели вместе новости, он всегда шутил, смешил меня, спрашивал, не сделать ли чаю. Теперь я оставляю телевизор включенным, лишь бы слышать чьи-то голоса. Лишь бы не чувствовать, как всё опустело. У меня нет детей, которым можно позвонить. Нет внуков. Некому сказать, что сегодня болит спина, что врач поменял лекарство, что мне стало плохо и некому подать воду. Воскресенья тяжёлые, как камень. Раньше мы ходили в парк. Покупали хлеб, возвращались медленно, будто времени у нас впереди — бесконечность. Он всегда ходил чуть медленнее, а я шутила, что он упрямый, а он смеялся. Теперь хожу одна. Люди смотрят с жалостью… или совсем не смотрят. В магазине беру только самое необходимое, ведь больше не знаю, для кого готовить еду. Бывают дни, когда я ни с кем не разговариваю. Целыми днями. Иногда сама удивляюсь, услышав свой голос, когда здоровается сосед, — как будто давно его не использовала. Я не жалею, что у нас не было детей. Но только теперь понимаю, что значит стареть одной. Всё становится медленнее. Тяжелее. Тише. Никто не ждёт. Никто не спрашивает, как ты добрался домой. Никто не волнуется, выпил ли ты свои таблетки. Я всё ещё здесь, потому что… у меня нет другого выбора. Я встаю. Делаю всё, что нужно. Потом снова ложусь. Я не ищу жалости. Не хочу, чтобы меня жалели. Я просто хотела это сказать вслух: Когда теряешь человека, с которым прожил всю жизнь, вокруг остаётся только пустота, и всё остальное теряет смысл.