Мне сейчас шестьдесят девять лет, и вот уже шесть месяцев как мой муж ушёл в мир иной, в какие-то странные дали, где, кажется, по вечерам светит другое солнце. Мы прожили вместе сорок два года без детей, только я и он, наши обыденные заботы, неприметные радости, смешные привычки и особенный смех после борща на кухне.
Всё началось как будто бы и не страшно: усталость вязкая, боль набегала и откатывалась назад, обследования назначали спустя рукава никто не торопился. А потом к нам пришёл диагноз, потом палаты, потом капельницы и бесконечные рубрики лекарств, что я учила наизусть, словно стихи Пушкина. Я была рядом всегда, но порой казалось, что стою в огромном заснеженном поле, которое тянется до Владимирской губернии, и держу его за руку в вихре хрустальных снежинок.
Я знала его лекарства по часам, помнила, что теперь нельзя жареное, и по глазам читала: сейчас придёт боль, не уснёт до утра А мне оставалось только сидеть рядом тихо, без слов, держать его ладонь на своей, слушать, как скрипит ветер где-то за окном. Бывают ночи, когда кроме этого не остаётся ничего.
Я вставала раньше него готовила кашу, выливала чай, помогала ему мыться, когда совсем не оставалось сил. Болтала с ним о погоде и ценах на кефир, чтобы увести мысли подальше Но и разговоры как-то гасли не потому что не хотел, а потому что тело стало тяжёлым, как старый чугунный утюг.
В тот последний день он просто лежал, держал меня за руку, будто боялся уплыть по Волжской реке. Не было никаких высоких слов или театральных сцен. Просто тишина он был здесь, а миг спустя исчезал, как сон, что забываешь на рассвете.
Я вызвала скорую. Поздно.
Прощание было непохожим на явь: дивные родственники вырастали откуда-то из тумана, говорили дежурные слова, что будто соскальзывали, не задевая «Хороший был человек», «Теперь ему спокойно», «Держитесь, Надежда Семёновна». Я кивала, даже не помня, кому.
Когда все ушли, дом вдруг вырос до размеров особняка в Ярославле. Хотя наш-то обычный, хрущёвка просто теперь в нём не осталось ни дыхания, ни звука.
Особенно тяжки ночи. Засыпаю рано, будто чтобы пройти этот сумрак как можно быстрее. Раньше мы смотрели новости он возмущался, смешил меня, спрашивал, не хочу ли чаю, ругался на курс рубля. Теперь я включаю телевизор только ради голосов может, чтобы не слышать, как пусто вокруг.
Ни детей, ни внуков не с кем поделиться, что сегодня болит спина или новое лекарство выписали в поликлинике, не кому сказать, что испугалась одиночества, что некому налить воды, если внезапно станет плохо.
Воскресенья как валуны: мы ходили гулять в сквер брали батон, кормили воробьёв, медленно возвращались домой, будто впереди у нас вся вечность. Он всегда отставал на шаг, я подшучивала: вот упрямец, а он отвечал мне с улыбкой мол, не гони, Зина.
Теперь хожу одна. Люди смотрят с жалостью а кто-то вообще не глядит. В магазине беру только самое нужное; для кого готовить непонятно.
Бывают дни, что ни с кем не обмолвишься ни словом. И вдруг здоровается сосед со второго этажа и голос у меня чужой, почти забытый.
Я не жалею, что у нас не было детей. Только теперь понимаю старость одна, как ярмарка, по которой рассыпали снег. Всё стало медленным, зыбким, каким-то приглушённым.
Некому тебя ждать.
Некому беспокоиться, дошла ли ты до дома.
Некому напомнить про таблетки.
Я всё ещё здесь, Катерина Ивановна Терентьева, потому что, видно, нет другого выхода. Встаю, делаю дела и снова ложусь. Я не ищу сочувствия не надо мне этого. Просто хочется сказать вслух:
Когда теряешь того, ради кого текли твои дни ни солнце, ни суета, ни громкие базары уже не возвращают смысл. Всё остальное словно сновидение, где ты шагаешь по заледеневшей Неве и не знаешь, проснёшься ли когда-нибудь.
