Поставить женщину рядом с собой в такое положение, что другие видят её как объект для насмешек, — это чистое проявление трусости. Когда ты позволяешь кому-то смеяться у неё за спиной, а сам обнимаешь её на людях, ты проваливаешься не только как партнер — ты проваливаешься как человек. Нет ничего более унизительного для женщины, которая искренне любит, чем когда другие смотрят на неё с жалостью, потому что знают правду, которую ты от неё скрываешь. Нет ничего низменнее, чем предать человека, который тебе верит, заботится и уважает тебя. Она идёт рядом с тобой с гордостью, не зная, что кто-то другой злорадно усмехается и думает: «Если бы она только знала…» Это не мужество. Это страх — страх уйти и страх остаться честным. Измена и превращение женщины рядом с собой в посмешище убивают главное — уважение. Без уважения нет любви. Нет и оправданий. Настоящий мужчина — не тот, кто впечатляет многих женщин, а тот, кто хранит достоинство одной. И если у тебя не хватает мужества сдержать слово, то хотя бы хватит совести не делать её последней, кто узнает правду. Потому что этот стыд не проходит. Он остаётся.

Люди

Автор Андрей ОрловВремя чтения 1 мин.

Поставить рядом с собой женщину так, чтобы другие смотрели на неё с насмешкой это чистейшая трусость.
Если ты позволяешь кому-то обсуждать её за спиной, а сам обнимаешь её прилюдно, ты проваливаешься не только как мужчина, но и как человек.

Нет ничего более унизительного, чем когда женщина любит тебя искренне, а окружающие смотрят на неё с жалостью ведь им известна правда, которую ты от неё скрываешь.
Нет подлее предательства женщины, которая доверяет тебе, заботится о тебе и уважает тебя.

Она идёт рядом с тобой с высоко поднятой головой, не подозревая, что кто-то с ухмылкой думает:
«Если бы только она знала»

Это не мужество.
Это страх страх уйти и страх остаться честным.

Измена и превращение женщины рядом в объект для насмешек убивают самое главное уважение.
Без уважения нет любви. Нет и оправданий.

Настоящий мужчина не тот, кто нравится многим женщинам, а тот, кто бережёт достоинство одной.
Если у тебя не хватает мужества сдержать слово, хотя бы хватило бы совести не делать так, чтобы она узнала обо всём последней.

Потому что этот стыд не проходит.
Он остаётся.

Мне 69 лет, и шесть месяцев назад мой муж ушёл в иной мир. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было: только мы вдвоём — наша работа, наш быт, наши привычки, наши маленькие радости. Сначала всё начиналось как будто обычно — усталость, боль, которая то появлялась, то уходила, обследования, которые не казались срочными. Потом — анализы, больницы, процедуры. Я была рядом на каждом шагу. Я выучила расписание его лекарств, запомнила, что ему теперь нельзя есть, научилась по взгляду понимать, когда ему больно и он не может уснуть. Я сидела рядом ночью, просто держала его за руку — иногда ведь больше ничего и не сделать. Вставала раньше, чтобы приготовить ему завтрак. Помогала мыться, когда уже не было сил. Разговаривала, рассказывала ему мелочи, чтобы он не думал о плохом… но бывали моменты, когда он уже не отвечал, не потому что не хотел, а потому что тело отказывало. В тот день, когда он ушёл, он держал меня за руку — просто… перестал быть. В один миг был здесь, а в другой — уже нет. Я позвонила в скорую, но было поздно. День прощания был странным: пришли люди, которых я не видела годами, говорили слова, которые будто проходили мимо: «Хороший был человек», «Теперь он в покое», «Держитесь». Я только кивала, не понимая, чему. А потом все ушли. И в доме… стало невыносимо пусто. Не потому что он большой, а потому что в нём больше нет жизни. Тяжелее всего ночи. Я ложусь рано, чтобы не слышать тишины. Мы вместе смотрели новости, он всегда комментировал, смешил меня, потом спрашивал, не хочу ли чаю. Теперь оставляю телевизор включённым хоть для шума, чтобы не так звенело пустотой. У меня нет детей, которым я могла бы позвонить. Нет внуков. Некому сказать, что у меня болит спина или врач поменял таблетку, или что я испугалась ночью, потому что стало плохо и никто не подал воды. Воскресенья давят, как камень. Раньше мы ходили в парк, покупали хлеб, возвращались неторопливо — казалось, впереди целая вечность. Он всегда шёл медленнее, я подшучивала, что он «упрямец», а он смеялся. Теперь гуляю одна. Люди смотрят с жалостью… или вовсе не смотрят. В магазине беру только самое необходимое — не знаю, для кого теперь готовить. Бывают дни, когда я не говорю ни с кем. Целые дни. Иногда удивляюсь, услышав свой голос, когда вдруг поздаровается соседка. Я не жалею, что у нас не было детей. Но только теперь понимаю, что значит стареть одной. Всё становится медленнее. Тише. Тяжелее. Никто не ждёт. Никто не спросит, как добралась домой. Никто не беспокоится, выпила ли я лекарства. Я всё ещё тут, потому что… нет другого выхода. Встаю, делаю, что надо. И снова ложусь. Мне не нужно сочувствия. Я не хочу, чтобы меня жалели. Просто хотела сказать вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь — оказываешься в месте, где всё остальное теряет смысл.

012

Я устроила шикарный праздник на пятнадцатилетие своей падчерицы, а её отец вернулся к бывшей жене. Десять лет. Десять лет я растила эту девочку как родную. Я меняла ей пелёнки, когда она была малышкой. Водила на кружки каждую неделю. Помогала с уроками, учила ухаживать за собой, обнимала, когда она впервые столкнулась с разочарованием. Она звала меня «мамой». Не «папиной женой». Не «мачехой». Мамой. Когда ей исполнилось пятнадцать, я готовила праздник несколько месяцев. Сняла красивый банкетный зал, заказала платье, организовала музыку и угощения для большого количества гостей. Потратила все свои сбережения — но считала, что это того стоит. Ведь это была моя дочь. По крайней мере, я так думала. За три недели до праздника появилась её родная мать. Женщина, которая отсутствовала все эти годы — без поддержки, без звонков, без участия. Вдруг оказалась у нас дома, расстроенная, уверяющая, что хочет начать всё сначала. Я должна была почувствовать подвох. Но поверила ей. В день торжества я пришла пораньше, проверила, что всё готово — зал украшен, столы накрыты, всё идеально. Когда я занималась мелочами, ко мне подошли. Мне сказали, что мне лучше уйти. Что это «семейный момент». Что мне здесь не место. Я пыталась объяснить, что я воспитывала эту девушку. Что всё организовала и оплатила я. Но мои слова ничего не изменили. Человек, с которым я прожила столько лет, просто сказал, что «так лучше для ребёнка». Я не плакала. Не кричала. Просто ушла. В тот же вечер, когда я собирала вещи по коробкам, раздался звонок. Это была она — в нарядном платье, заплаканная, усталая. «Я ушла», — сказала она. — «Не смогла остаться там без тебя». Я попыталась убедить её, что ей стоит быть с родителями, но она просто обняла меня и прошептала: «Ты моя мама. Ты всё обо мне знаешь. Всегда была рядом». Я крепко обняла её. Она рассказала, что когда на празднике благодарили «семью», она спросила, где я. Сказали, что я сама отказалась прийти. Тогда она перед всеми сказала правду. И ушла. Провела ночь со мной. Мы смотрели фильмы, ели пиццу, много разговаривали. Впервые за многие дни я почувствовала покой. На следующий день было множество звонков. Я не брала трубку. Спустя месяцы всё закончилось окончательно и официально. Я начала новую жизнь. Она осталась со мной и продолжила учёбу. То платье до сих пор висит в её шкафу. «Чтобы помнить день, когда я выбрала свою настоящую семью», — говорит она. И иногда я спрашиваю себя: Кто на самом деле кого оставил в тот день?

056