Чужое платье
Когда-то на нашей улице, неподалёку от школы, жила Надежда. Фамилия у неё была обычная Сурикова, и сама она была тиха, незаметна, словно тень берёзы в ясный день. Работала Надя в районной библиотеке. Зарплату тогда могли не выплачивать по полгода, а когда выдавали, разве что мешком картошки, бутылкой самогонки или пакетиком серой гречки, где жучки плодились.
Мужа у неё давным-давно не было. Как уехал за заработком на Кольский полуостров, когда их дочь Глаша ещё в колыбели сопела, так и сгинул то ли новую семью завёл, то ли в тундре пропал. Никто толком не знал.
Сама Надя растила Глашу, тянула как могла, ночами сидела за старенькой «Чайкой». Золотые у неё руки были, притачки, пуговицы всё сама, лишь бы дочке были носки без дыр и бантики не хуже чужих.
Глаша же росла красавицей коса русая, глаза небесные, стан тонкий. Но вот характер у неё был ну, огонь! Стыдилась она бедности. Ей обидно было: молодость, хочется бегать на танцы, а у самой сапоги третий год штопаные.
Пришла весна, выпускной класс особый, женский период мечтаний и дрожащих сердец.
Однажды заглянула Надя ко мне давление померять. Дело было в начале мая, когда черёмуха только-только распускается. Сидит она на кушетке, худенькая, плечи острые, кофточка заметно изношена.
Валентина Петровна, тихо говорит, а пальцы нервно крутит, беда у меня. Глаша на выпускной идти не хочет, слёзы льёт.
Чего вдруг? спрашиваю, тоном её руку обвязываю.
Говорит, что опозорится. У Маринки Потаповой, дочки председателя, платье из Москвы шик! А у меня… Надя вздохнула тяжело, хоть камень с души. У меня даже на ткань денег нет, все припасы за зиму ушли.
Что же делать, Надя? спрашиваю.
Придумала. Засияли её глаза, хоть искры пошли. У мамы в сундуке лежат тяжёлые шторы, настоящий серо-розовый атлас. Кружево отпарю, бисером расшью, получится! мечтает.
Я головой покачала. Знаю я Глашу ей не «шедевр» нужен, а чтобы ярлык был иностранный, чтоб завидовали. Но молчу. Надежда материнская она что, слепа, зато священна.
Весь май в доме Суриковой свет горел до полуночи. Машинка бухтела, так-так-так… Надя колдовала, спала часа два-три, а ходила счастливая, хоть и глаза красные, руки исцеженные.
Беда пришла за три недели до праздника. Я зашла к ним мазь занести, поясницу она простудила.
В комнате не платье, а настоящая мечта разложена. Атлас струится, благородный цвет, будто небо вечернее перед грозой, каждая бусинка, каждый шовчик любовь материнская.
Ну что? робко спрашивает Надя, улыбка детская.
Богиня! честно отвечаю. У тебя руки золотые, Надя. Глаша видела?
Нет. В школе, будет сюрприз.
Тут дверь хлопнула. Влетела Глаша, злая, портфель бросила.
Опять Маринка хвастается! Ей туфли лаковые купили, а я что в старых кедах?!
Надя протянула платье:
Доченька, смотри…
Глаша замерла, глаза округлились, быстро платье оглядела. Я думала, обрадуется, а она как взорвалась:
Это же… бабушкины шторы! Я узнала! Они ужасно воняли нафталином! Ты над мной издеваешься?!
Глаша, это настоящий атлас… Надя растерялась, шаг к дочери.
Занавески! взвизгнула Глаша, аж окна задребезжали. Ты хочешь, чтобы я как нищенка вышла? Лучше голой! Лучше бы вовсе не было!
Она выхватила платье, бросила на пол, ногой затоптала.
Ненавижу! Ненавижу нищету! У всех матери как матери… а ты тряпка!
Тишина застыла в комнате, как ледяная вода.
Надя побледнела, сама как белый мел. Не плакала, не ругалась, а медленно, старчески, подняла платье, бережно отряхнула и прижала к сердцу.
Валентина Петровна, шёпотом, не глядя на дочь, иди, нам говорить надо.
Я ушла, сердце не на месте, ремень бы взяла, да Глашу отчитала…
Утром Надя исчезла.
Глаша пришла ко мне в полдень, в медпункт. Лица нет, в глазах страх.
Тётя Валя… мама пропала.
Как так?
Нет в библиотеке, дома не ночевала… и икона пропала.
Икона?
Николая Чудотворца. Старинная, от бабушки. Мама говорила: «На самый чёрный день…»
У меня все внутри оборвалось. Поняла Надя поехала в город, продать икону, денег достать.
Глаша… что же ты наделала…
Три дня мы жили как во сне. Глаша у меня ночевала, не ела, воду глотала, на крыльце сидит, вдаль смотрит ждёт маму, вздрагивает, бегает к воротам…
Я виновата, шепчет ночью. Я её словом убила! Если вернётся, в ноги брошуся…
На четвёртые сутки, под вечер, звонит телефон.
Валентина Петровна? голос мужской, усталый. Районная больница, реанимация.
Я чуть не упала.
Что случилось?
Найдена женщина без документов, инфаркт. Насколько поняли Сурикова Надежда. Жива пока, приезжайте скорей.
Автобус ушёл, бежала к председателю, умоляла дать машину. Дали старенький «УАЗ» с Петром-водителем.
Глаша всю дорогу молчала, руки едва не судороги, вглядывается в дорогу, шепчет молит, видно, впервые в жизни.
В больнице запах тяжёлый, тишина словно смерть с жизнью спорит.
Врач молодой вышел:
Быстрее только на минуту, не волнуйте её!
Зашли в реанимацию аппараты пищат, трубки, а Надя… безжизненная под одеялом, худенькая, серая…
Глаша как увидела, так сразу на колени возле кровати, целует мамину руку.
Надя чуть приоткрыла глаза, мутно смотрит, не сразу узнала. Потом рукой по голове дочери и шепчет:
Глашенька… нашлась
Мамочка, сквозь слёзы, прости…
Деньги… в сумке, доченька… платье купи… с золотой отделкой…
Глаша рыдает, губы дрожат:
Не надо мне платья! Ничего не надо, мама!
Чтобы ты красивая была… едва улыбается Надя. Чтобы не хуже других…
Я стою, не дышу. Вот она любовь материнская, она всему готова, всё отдаст ради дочери даже если та горько обидела.
Через пять минут врач вывел нас говорит, силы кончились, лежать ей ещё долго.
Начались долгие недели. Глаша экзамены сдаёт, а потом на попутках в больницу, супчики варит, яблоки носит, дома убрано, огород прополот, глаза взрослые, будто за год повзрослела.
Валентина Петровна, однажды сказала, после той ссоры, я ночью платье примеряла оно такое нежное. Мамой пахнет. А мне тогда казалось, будто платье должно быть нарядное, чтобы меня уважали. А теперь понимаю, если мамы не будет мне ничего не надо.
Спустя месяц Надя пошла на поправку, врачи диву давались. Я думаю, дочерняя любовь её спасла. Выписали аккурат к выпускному, слабая, но домой рвалась.
Настал выпускной.
Вся деревня в школе собралась музыка, смех. Девчонки стоят кто в новеньком, кто в стареньком, Маринка в своём кринолине, кавалеров гонит…
Вдруг расступилась толпа.
Идёт Глаша, под руку ведёт Надю. Надя бледная, нога тяжёлая, но улыбается.
На Глаше то самое платье из штор.
В лучах закатного солнца серо-розовая ткань горит чудесным светом. Всё подчёркнуто но главное, как она идёт. Как королева. Голову держит достойно, но в глазах не дерзость, а глубокая сила. Маму поддерживает так бережно, словно хрусталь несёт.
Местный шутник Коля хотел было поддеть:
Дивись, занавеска пошла!
Глаша повернулась, спокойно, твёрдо:
Да, мамины руки сшили. Для меня это платье дороже золота. А ты, Коля, дурак, если красоты не понимаешь.
Коля покраснел. И все видели: не тряпки украшают человека.
Весь вечер Глаша почти не танцевала маму укутывала в шаль, воду приносила, за руку держала. Столько тепла, что у меня слёзы наворачивались. Надя смотрит на дочь, лицо светится всё не зря, даже икона помогла не деньгами, а душу спасла.
Прошли годы. Глаша в Москву уехала, стала врачом-кардиологом, худых вытаскивает из беды. Маму к себе забрала, бережёт, как царский клад. Живут в любви.
А икону ту Глаша потом в антикварной лавке изыскала большие деньги отдала, но выкупила. Теперь в их доме она на самом почётном месте, лампадка день и ночь горит…
Гляжу на молодёжь: как часто мы обижаем близких ради чужого мнения, топаем ногами. А жизнь коротка как июльская ночь. Мама одна, пока она живёт мы дети, есть стена, что хранит нас от стужи. Не станет мы у семи ветров.
Берегите матерей. Позвоните сейчас, если жива а если нет, вспомните с добром. Они услышат.
В этой жизни самое ценное то, что не купить ни за какие рубли это любовь, труд и тепло родных. Не променяйте их ни на какие модные вещи.
