Мишенька, ну сколько мы уже ждали? Пять лет Пять! Врачи только руками разводят быть детей у нас не будет. А тут вдруг
Миша, смотри! я застыла у калитки, почти уверенная, что сошла с ума.
Муж вылезал из-за двери, согнувшись под тяжестью ведра с рыбой. В июльское утро выдувают все до последней мысли о тепле, но на лавке у забора судьба подкинула нам сюрприз так, что морозки пошли по коже.
Что там? Михаил поставил ведро и шагнул ко мне.
На старой скамейке у нашего штакетника стояла плетёная корзина. А в ней, завернутый в полинявшую тряпицу, лежал малыш.
Огромные темно-карие глаза уставились прямо на меня не боясь, не интересуясь, просто смотрят и всё.
Господи, прошептал Михаил, да откуда он взялся?
Я осторожно обвела пальцем его потемневшие волосы. Не кричал, не шевелился только моргнул.
В крохотном кулачке была зажата бумажка. Я расковыряла пальцы и прочитала вслух:
«Пожалуйста, помогите ему. У меня не получилось. Простите».
Надо звонить в полицию, нахмурился Михаил, почёсывая затылок. И в сельсовет сообщить.
Но я уже подхватила малыша на руки, прижала к себе. Пах от него пылью с просёлков и немытыми волосами. Комбинезон потрёпанный, но чистый.
Аннушка, Миша взглянул тревожно, ну ведь не можем мы просто так взять и оставить его.
Можем, я встретила его взгляд. Миша, мы ждали пять лет. Пять. Врачи говорят, не будет детей. А тут
А как же документы, законы Может, родители объявятся? начал он.
Я покачала головой: нет, не придут. Я чувствую.
И тут малыш широко улыбнулся, будто понял, о чем мы говорим. А мне этого хватило. Через знакомых быстро оформили опеку и бумаги. Да и 1993 год был что уж там, не сахар.
Через неделю наблюдаю странности: паренька, которого я назвала Илюшей, не трогают звуки. Сначала подумала задумчивый, особо умный.
Но когда соседский трактор пронёсся под окнами, а Илья не шелохнулся, сердце замерло.
Миша, он не слышит, шепнула я на ухо, укладывая Илюшу в старую люльку, доставшуюся от племянников.
Муж долго смотрел на огонь в печке, потом вздохнул: Поедем в райцентр, к Николаю Петровичу.
Доктор поглядел, развёл руками: глухота с рождения, полная. Операция? Даже не надеетесь случай не тот.
Всю дорогу домой я ревела в «Жигулях». Михаил молча стискивал руль так, что побелели костяшки пальцев. Вечером, когда Илья уснул, муж достал из шкафа бутылку.
Миша, может не надо
Надо, он налил полстакана и осушил залпом. Не отдадим.
Кого?
Его. Никому не отдадим, твердо сказал он. Сами вырастим.
Но как? Как учить? Как
Миша махнул рукой:
Ты же учительница, Аннушка. Придумаешь. Научишься чему надо.
В ту ночь спать не смогла. Всё смотрела в потолок: как же учить человека, который не слышит? Дать ему всё, что нужно?
А к рассвету вдруг поняла: у него есть глаза, руки, сердце значит, есть всё необходимое.
На следующий день взяла тетрадь, накидала план искать литературу, придумывать обучение без звуков. С этого всё и изменилось.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна, рисовал подсолнухи. В его альбоме они ходили вприсядку, плясали, кружились.
Миша, глянь, сказала я мужу, входя в комнату.
Снова жёлтый. Значит, счастлив сегодня.
В эти годы мы с Ильей научились понимать друг друга: я освоила дактиль, жесты, муж по важнейшим словам: «сын», «люблю», «горжусь».
Школа для таких в соседней деревне и не пахла, так что занимались дома. Читать мигом, вот оно слово, вот склад. А считать ещё быстрее.
Но главное рисовал он беспрестанно, чем придёт под руку.
Сначала по запотевшему стеклу.
Потом на доске, сколоченной Мишей. Дальше акварелью на бумаге или холсте.
Краски заказала из города по почте, экономила на себе, только бы у парнишки был материал хороший.
Снова твой немой малюет? фыркал сосед Семён, заглядывая через забор. Что толку-то?
Михаил оторвался от грядки:
А ты чем занят, Семёныч? Кроме как языком треплешь?
С деревенскими сложно, не понимали. Поддразнивали Илью, называли обидно. Особенно дети.
Однажды вернулся с порванной рубахой и царапиной на щеке: молча показал, кто Колька из дома председателя.
Я обрабатывала ранку и рыдала, а Илья вытирал мне слёзы пальцем и улыбался: мол, не грусти, пустяки.
А вечером Миша ушёл, вернулся поздно, молчал, но под глазом у него был синяк. После этого никто Илью не трогал.
К юности рисунки стали совсем другими: стиль особенный, вроде как не с нашей планеты.
Мир без звуков, но по глубине дух захватывает. Стены в доме все увешаны работами.
Однажды приехали из районо проверять, как я обучаю сына. Тётка грозная вошла, увидела картины аж замерла.
Кто это рисовал? спросила едва слышно.
Сын, с гордостью сказала я.
Надо показывать специалистам, сняла очки. Дар у вашего мальчика.
Но страшно было: большой мир за пределами деревни казался для Ильи опасным без жестов, без привычных знаков.
Поедем, настояла я, собирая вещи, ярмарка художников в райцентре. Покажи свои работы.
Илье стукнуло семнадцать. Высокий, худой, грациозные пальцы, взгляд внимательный будто всё вокруг замечает. Кивнул нехотя: спорить с мамкой бесполезно.
На ярмарке развесили его работы в уголке: пять картин поля, птицы, руки, что ловят солнце.
Люди проходили, кидали взгляды, не останавливались.
Но вдруг появляется она женщина с посеребренной прической и строгой выправкой. Стояла, не шелохнувшись, разглядывала, потом резко обернулась:
Это ваши работы?
Сына, я кивнула на Илюшу, он стоял рядом, сложив руки на груди.
Он не слышит? заметила по нашим жестам.
С рождения.
Она утвердительно кивнула:
Я Вера Сергеевна из петербургской галереи. Вот эта картина секунду смотрит на поле с закатом. В ней то, что всю жизнь ищут художники. Беру!
Илья замерил в меня взгляд, пока я коряво переводила слова на жесты. Пальцы дрогнули, глаза насторожились.
Вы точно продаёте? профессиональный напор.
Никогда даже не думали продавать, я смутилась, щеки пылают. Тут душа сына на холсте.
Женщина достала кошелёк, отсчитала сумму такую, что Мишка за полгода столярничества не заработает.
Через неделю вернулась за второй где руки держат утреннее солнце.
А на исходе осени пришло письмо: «В работах вашего сына та тихая глубина, которой жаждут настоящие ценители искусства».
Питер встретил нас мрачными улицами и косыми взглядами. Галерея небольшая комнатка в старом доме, но народ шёл.
Глядели, обсуждали композицию, палитру. Илья стоял в сторонке, следил за губами, жестами.
Он слов не слышал, но по лицам было понятно тут происходит что-то интересное.
Потом пошли гранты, стажировки, статьи в журналах. Его называли «Художник тишины», а работы как немые крики души отзывались в каждом.
Три года спустя Михаил сморкался в платок, провожая сына на первую персональную выставку. Я делала вид, что всё ок, но внутри всё шумело.
Наш мальчик взрослый. Без нас. Но вернулся! Как-то солнечным утром он появился у порога с охапкой ромашек. Обнял нас, взял за руки, провёл всей деревней мимо любопытствующих взглядов к дальнему полю.
Стоит там Дом. Новый, белый, с балконом, окна огромные. Деревня год гадала, кто так богато строится хозяина не знали.
Это что, Илюш? прошептала я.
Илья улыбнулся, достал ключи. Внутри простор, мастерская, книжные полки, новая мебель.
Сынок, Михаил озирался, это твой дом?
Илья покачал головой, показал жестами наш. Ваш и мой.
Потом вывел нас во двор, там на стене огромная картина: корзина у калитки, женщина с сияющим лицом держит малыша, а надпись жестами «Спасибо, мама». Я стояла и слёзы лились сами по себе.
Всегда сдержанный Михаил вдруг обнял сына так, что тот едва вздохнул.
Илья обнял в ответ, протянул руку мне. И мы стоим так втроём посреди поля у нового дома.
Теперь картины Ильи висят в лучших галереях мира. В областном центре он открыл школу для глухих и финансирует программы поддержки.
Деревня гордится наш Илья, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том самом белом доме. По утрам я выхожу на крыльцо с кружкой чая, смотрю на картину.
Иногда думаю а если бы в тот июльский рассвет я не вышла тогда? Не увидела? Испугалась?
Илья теперь в городе, в просторной квартире, но все выходные дома. Обнимает меня и никаких сомнений.
Он так и не услышит мой голос. Но знает каждое слово.
Музыку не услышит, зато создает свою из красок и линий. А по его улыбке ясно: важнейшие моменты жизни случаются в полной тишине.
Ставьте лайк и оставляйте свои мысли в комментариях!
