— Ты чья, малышка?.. — Давай-ка я отнесу тебя домой, согреешься. Подхватила её на руки, принесла к себе — а тут уж как на грех соседи собрались, новость по деревне быстро разлетелась. — Господи, Анна, где ты её взяла? — А что ты теперь с ней делать будешь? — Ты что, Анна, совсем с ума сошла? Куда тебе ребёнок, чем кормить будешь? Пол скрипит под ногой — опять думаю, пора бы починить, да всё руки не доходят. Села за стол, достала свой старый дневник. Листы пожелтели, как осенние, но чернила всё хранят мои мысли. За окном метёт, берёза веткой стучит, словно в гости просится. — Что разгулялась-то? — говорю ей. — Потерпи немного, весна придёт. Смешно, конечно, с деревом разговаривать, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После тех страшных лет осталась вдовой — мой Степан погиб. Его последнее письмо берегу — жёлтое от времени, истёртое на сгибах, сколько перечитывала. Писал: «Скоро вернусь, люблю тебя, будем счастливы…» А через неделю узнала. Детей Бог не дал, может, и к лучшему — ведь в те годы кормить было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, утешал меня: — Не печалься, Анна. Ты ещё молодая, замуж выйдешь. — Не пойду больше замуж, — твёрдо отвечала. — Один раз любила — хватит. В колхозе работала с рассвета до заката. Бригадир Петрович бывало кричит: — Анна Васильевна, иди домой, уже поздно! — Успею, — отвечаю. — Пока руки работают — душа не стареет. Хозяйство у меня небольшое — коза Манька, упрямая, как я сама. Пять кур — лучше любого петуха по утрам будили. Соседка Клавдия посмеивается: — Ты не индеец? Чего это твои куры раньше всех кричат? Огород — картошка, морковь, свёкла, всё своё. Осенью закрутки: солёные огурцы, помидоры, маринованные грибы. Зимой откроешь банку — словно лето в дом вернулось. Тот день помню, как сейчас: март — сырой, промозглый. С утра дождик, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить нужно. Навалила охапку, иду домой мимо старого моста. Слышу — кто-то плачет. Сначала подумала: ветер шалит. Нет, чётко, по-детски всхлипывает. Спустилась под мост — а там сидит девочка, вся в грязи, платье мокрое, рваное, глаза испуганные. Увидела меня — затихла, только дрожит, как листок. — Ты чья, малыш? — спрашиваю тихо. Молчит, хлопает глазами. Губы синие, руки опухшие. — Совсем замёрзла, — больше себе говорю. — Пошли, отнесу тебя домой. Подняла её на руки — лёгкая, как пушинка, завернула в свой платок, прижала к себе. Думаю — что же это за мать такая, ребёнка под мостом бросила? Хворост бросила — не до него. Дорогу домой девочка молчала, крепко держалась за шею. Принесла, а соседи тут как тут — по деревне всё сразу известно. Клавдия первая прибежала: — Господи, Анна, где ты её взяла? — Под мостом нашла, — говорю. — Брошенная, видно. — Ой, горе-то какое… — разводит руками. — А что с ней делать будешь? — Оставлю у себя. — Ты что, Анна, совсем с ума сошла? Куда тебе ребёнок, чем кормить будешь? — Чем Бог даст — тем и прокормлю, — отрезала я. Затопила печь, воду греть начала, девочка вся худенькая, в синяках. Выкупала в тёплой воде, закутала в свою старую кофту — другого детского нет. — Кушать хочешь? Кивнула несмело. Наложила борща, хлеба отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, домашняя девочка. — Как зовут тебя? Молчит — то ли боится, то ли говорить не умеет. Спать положила на свою кровать, сама на лавке. Ночью несколько раз вставала — проверять. Спит, свернувшись клубком, во сне всхлипывает. Утром пошла в сельсовет — заявить о находке. Голова Иван Степанович только руками развёл: — Заявлений о пропаже детей не было. Может, из города кто положил. — Что делать теперь? — По закону — в детский дом. Я сегодня позвоню в район. Сердце защемило: — Подожди, Степанович, дай немного времени — может, родители объявятся. Пока она у меня останется. — Анна Васильевна, хорошенько подумай… — Думать нечего, я решила. Назвала Марией — в честь матери. Вроде ждала, что родители появятся — не пришли. И слава Богу — к ней всей душой привязалась. Тяжело сначала — не говорила совсем, только глазами по избушке водила, будто искала что-то. Ночью просыпалась с криком. Обнимала, гладила: — Ничего, доченька, теперь всё хорошо. Из старых платьев пошила ей одежду, раскрасила — вышло просто, но весело. Клавдия руки разводит: — Ой, Анна, золотые руки! Думала, только с лопатой умеешь. — Жизнь научит и шить, и нянчить, — отвечаю, а самой радостно. Но не все в деревне были понятливы. Баба Мотя как увидит — крестится: — Не к добру это! Подкидыша в дом — беду накликать. Мать плохая была, вот и бросила. Яблоко от яблони… — Замолчи, Мотя! — прикрикнула. — Не тебе чужие грехи считать. Девочка теперь моя, и точка. Голова колхоза тоже сперва ворчал: — Подумай, Анна Васильевна, может, в интернат? Там и накормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там и без неё сирот хватает. Потом помогать начал — молоко, крупу присылал. Маша оживать стала — сначала слова по одному, потом целые предложения. Впервые засмеялась — я аж со стула упала, фиранки вешала. Она как зальётся смехом — звонко. У меня и боль прошла. На огороде помогать пыталась — маленькую мотыгу дам, важно ходит, но больше сорняки топтала, чем вырывала. Я не ругалась — радовалась. А потом Маша слегла с горячкой. Я к фельдшеру Семёну Петровичу: — Ради Бога, помоги! — Какие лекарства, Анна? На весь колхоз — три таблетки аспирина. — Через неделю что привезут… — Через неделю? — кричу. — До завтра не доживёт! Побежала в район, девять километров грязи, ноги в мозолях. В больнице молодой доктор Алексей Михайлович: — Ждите здесь. Принёс лекарства, объяснил, как давать: — Денег не надо, только выходите девочку. Три дня не отхожу от её кровати, молитвы шепчу, компрессы меняю. На четвёртый день жар спала, глаза открыла, тихо: — Мама, пить хочу. Мама… Впервые назвала так. Я заплакала — от счастья… А она слёзы рукой вытирает: — Мама, что, болит? — Нет, доченька, это я от радости. После болезни совсем другая — ласковая, разговорчивая. В школу пошла — учительница хвалит: — Здорово развивается, всё на лету схватывает! Деревня привыкла, перестали шушукаться. Даже баба Мотя сдружилась — пирогами нас угощала, Машу сказкам учила, вязать показывала. Больше ни разу не вспомнила о подкидыше. Время шло. Маше девять исполнилось, впервые сказала о мосте. Вечером сидим — я носки штопаю, она куклу укачивает. — Мама, а помнишь, как ты меня нашла? — Конечно, доченька. — Я тоже помню — холодно было. Какая-то женщина плакала, потом ушла. — Лицо её не помню — только синий платок и «Прости меня» повторяла… — Маша… — Не грусти, мам. Я рада, что ты меня нашла. Обняла, ком в горле. Сколько думала — кто она, та женщина? Почему оставила? Не мне судить… В ту ночь долго не могла заснуть. Думаю — вот как судьба поворачивает. Казалось, обделила, а готовила главное — чтобы было кому подобрать и согреть брошенного ребёнка. Маша всё чаще спрашивала о прошлом. Я не скрывала, старалась объяснить по-доброму: — Бывает, люди в таких обстоятельствах, что выбора нет… — Ты бы так не сделала? — Никогда. Ты моё счастье, моя радость! Годы летели. Маша лучшая ученица, учительница Мария Петровна говорит: — Анна Васильевна, ей надо дальше учиться — у неё талант! Я помогу заниматься бесплатно. Вечерами сидели у нас — читали Пушкина, Тургенева, я малиновое варенье давала. Радуюсь — всё схватывает моя девочка! В девятом классе впервые влюбилась — заливалась слезами, стихи писала, я делала вид, что не замечаю. После выпускного поступила в педуниверситет — отдала все деньги, корову продала. — Не надо, мам, как без коровы? — Ничего, картошка есть, куры несутся! А тебе учиться надо. Когда пришёл ответ — вся деревня радовалась. Даже голова колхоза пришёл поздравлять: — Молодец, Анна! Выростила дочь, теперь студентка своя есть! День отъезда помню — на остановке, Маша обнимает, плачет: — Буду писать, приезжать на каникулы. — Конечно, доченька… Автобус исчез, а я всё стояла. Клавдия подошла: — Пойдём, дел полно. — Знаешь, Клава, я теперь счастлива. У других дети свои, а у меня Богом данная. Писала часто — каждое письмо как праздник. Всё про учёбу, новое, но между строчек — тоска по дому. На втором курсе встретила своего Сергея. Привезла на каникулы познакомить — парень толковый, забор починил, крыши помогал. Вечером на крыльце — истории рассказывает, Машу глазами не отпускает. Когда приезжала — всё село дивилось, какая красавица выросла. Баба Мотя крестилась: — Господи, я против была, когда её взяла. Прости дурака. Смотри, какое счастье выросло! Теперь она учительница, работает в городской школе, своих учит, как её когда-то Мария Петровна. Замуж за Сергея вышла, душа в душу живут, внучку подарили — маленькую Аннушку на мою честь назвали. Аннушка — копия Маши, только характер смелее. Приезжают — не усидит ни минуты, всё интересно, всё в руки берёт. А я радуюсь — пусть шумит, пусть бегает. Дом без детского смеха — как церковь без звонницы. Сижу, пишу в дневнике, а за окном всё метёт… Так же пол скрипит, берёза стучит, но теперь тишина не давит, как раньше. В ней — благодарность. За каждую Машину улыбку, за ту судьбу, что привела меня к старому мосту. На столе фото — Маша с Сергеем и Аннушкой, а рядом — тот самый платок. Храню на память, иногда глажу и будто тепло прежних дней возвращается. Вчера письмо пришло — Маша пишет, что снова ждут ребёнка. Хлопчика, Серёжа уже имя выбрал — Степан, в честь моего мужа. Значит, род продолжается — будет кому помнить. Старый мост снесли, новый построили — бетонный, крепкий. Редко там бываю, но каждый раз останавливаюсь — и думаю, как много меняет один день, один случай, детский плач в сырой мартовский вечер… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы мы дорожили близкими. А я иначе думаю — судьба готовит к встрече с теми, кому мы нужны больше всего. Неважно, родная кровь или нет — важно только то, что велит сердце. А моё сердце под тем старым мостом не ошиблось.

Ты чья, малышка? .. Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься.

Осторожно подняла её на руки, будто невесомую. Принесла в дом, и тут же сбежались соседи в деревне новости летят быстрее, чем ветер.

Господи, Анна, где ты её нашла?
А что теперь с ней будешь делать?
Ты что, Анна, совсем с ума сошла? Куда тебе ребёнка? На что кормить будешь?

Половица под ногой скрипнула снова думаю, давно бы уже починить, да всё руки не доходят. Села за стол, достала свой старый дневник. Листья пожелтели, будто осенние, а чернила всё держат мои мысли. За окном пурга, берёза глухо бьёт веткой по стеклу словно зовёт в гости.

Что шуметь-то, говорю ей, будто живой. Подожди немного, весна придёт.

Смешно разговаривать с деревом, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После той войны я осталась вдовой мой Степан погиб. Последнее его письмо храню ветхое, заломанное, затёртое перечитывала сотни раз. Писал, что вернётся, что любит, что заживём хорошо А через неделю всё закончилось.

Детей мне Бог не дал, ну, может, и к лучшему в те голодные годы прокормить было нечем. Председатель нашего колхоза, Николай Иванович, всё твердил:

Не горюй, Анна. Молодая ещё, замуж выйдешь.

Не пойду я больше, твёрдо отвечала. Одного раз уже любила, хватит.

В колхозе работала от зари до зари. Бригадир Петрович всегда ругался:

Анна Васильевна, поезжай домой, поздно!

Успею, отвечаю, пока руки работают, душа живёт.

Хозяйство было маленькое коза Маня, упрямая, как я сама. Пять кур, каждое утро вместо петуха будили меня. Соседка Клавдия шутить любила:

Ты бы не индюшка? Чего это твои курицы раньше всех описываются?

Огород держала картошка, морковь, капуста, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью банки крутила огурцы солёные, помидоры, грибы маринованные. Зимой откроешь будто лето вернулось.

Тот день помню, как сейчас. Март, сырой, слякотный. С утра моросил дождик, к вечеру подмёрзло. Пошла за хворостом в лес печь надо топить. Валежника было много, только собирай. Назбрала охапку, иду домой, мимо древнего моста, слышу кто-то плачет. Сперва подумала: ветер шалит. Но нет всхлипывает по-детски, жалобно.

Спустилась, смотрю девочка сидит, вся в грязи, платьице мокрое, порвано, глаза испуганные. Замерла, увидев меня, только дрожит, как лист осиновый.

Ты чья, малышка? шепчу, чтоб не напугать.

Молчит, глазами хлопает, губы синюшные, руки опухшие.

Совсем замёрзла, больше себе говорю. Давай, домой тебя, согреешься.

Взяла на руки легкая, как пёрышко. Укутала в свой платок, к сердцу прижала. И всё думаю какая мать вот так под мостом оставит ребёнка? В голове не укладывается.

Хворост бросила не до него. Иду, а она молчит, только крепко обнимает.

Принесла домой, соседи уже двор переполнили. Клавдия первая подошла:

Батюшки, Анна, где нашла?

Под мостом, отвечаю. Брошенная, видно.

Ой, беда какая всплеснула руками Клавдия. А что теперь?

Оставлю у себя.

Ты, Анна, совсем с ума? баба Мотря подошла. Чем кормить будешь?

На что Бог даст, на то и прокормлю.

Затопила печь, греть воду. Девочка худющая, синяки по всему телу, рёбра торчат. Искупала её, закутала в свою кофту детских вещей не было.

Кушать хочешь?

Кивает.

Налила вчерашнего борща, хлеба нарезала. Ест жадно, но аккуратно видно, что домашняя, не уличная.

Как тебя зовут?

Молчит. То ли пугается, то ли говорить не умеет.

Уложила её на свою кровать, сама на лавке. Всю ночь вскакивала проверять. Спит комочком, во сне всхлипывает.

Утром пошла в сельсовет. Председатель, Иван Степанович, руками развёл:

Не было никаких заявлений о пропаже. Может, из города подкинули…

А что делать?

По закону в детдом надо. Позвоню в район.

Сердце кольнуло:

Подожди, Степанович, дай время может, объявятся родители. Пока её оставлю.

Хорошо подумай

Подумано.

Назвала её Марией в честь мамы. Думала, явятся родители, но никто не пришёл. И слава Богу я к ней так привязалась…

Сначала трудно было она молчала, глаза везде искали, ночами вскрикивала. Я её прижимала, гладила:

Всё хорошо, доченька, теперь всё хорошо.

Из старых платьев ей перешила наряды: зелёные, синие, красные простенько, но весело. Клавдия руками хлопала:

Вот так умелые руки! Я думала, ты только лопатой работать можешь…

Жизнь научит всему и швее, и маме, улыбаюсь, приятно, что похвалили.

Но не все в деревне понимали. Особенно баба Мотря при виде нас крестилась:

Не к добру, Анна, подкидыша брать беду привлекать… Мать её, видно, не в себе была…

Молчи, Мотря! резко оборвала я. Не тебе чужое судить. Теперь она моя, точка.

Председатель хмурился:

Подумай, лучше в детдом. Там и оденут, и накормят.

А кто любить будет? Там своих сирот полно.

Махнул рукой, но потом помогать стал молока принесёт, крупу.

Маша мало-помалу оттаяла. Сначала по слову, потом фразами. Помню, впервые засмеялась я тогда с табуретки упала, когда занавески вешала. Сижу на полу, стону, а она звонко смеётся у меня сразу боль прошла.

В огороде пыталась помогать. Дам ей маленькую мотыгу важно ходит рядом, всё повторяет. Только больше топтала, чем полола я не ругала, радовалась живости.

А потом беда Маша слегла с температурой. Лежит, красная, бредит. К фельдшеру, Семёну Петровичу:

Ради Бога, помоги!

Какие лекарства, Анна? На всю деревню два аспирина осталось. Жди, может, привезут.

Ждать?! До завтра не доживёт!

Побежала в район девять километров по грязи. Обувь разбила, ноги в мозолях. В больнице молодой доктор, Алексей Михайлович, смотрит грязная, мокрая:

Ждите.

Вернулся с лекарствами, объяснил:

Денег не надо, только девочку выходите.

Три дня не отходила от её постели. Молилась, компрессы меняла. На четвёртый день температура ушла, открыла глаза шепчет:

Мама, пить хочу.

Мама Первый раз назвала меня так. Я заплакала счастье, усталость навалились. А она ручкой слёзы мне стирает:

Мама, не плачь, тебе больно?

Нет, радость это… доченька.

После той болезни совсем изменилась ласковая, разговорчивая. В школу пошла учительница восхищалась:

Вот способная девочка, Анна Васильевна! Всё схватывает на лету.

Потом соседи привыкли, перестали шушукаться. Даже баба Мотря растаяла пироги нам носить стала. Особенно Машу полюбила, когда та зимой топить ей печь помогла. Старушка с радикулитом слегла, дров не заготовила. Маша сама предложила:

Мама, поехали к Мотре, ей совсем холодно одной.

Так и сдружились старая ворчунья и моя девочка. Мотря сказки ей рассказывала, вязать учила, и главное больше ни разу не вспомнила ни о подкидыше, ни о плохой крови.

Шли годы. Маше было девять, когда она впервые о мосте заговорила. Вечером сидели я носки штопаю, она ляльку качает (тряпичную, сама смастерила).

Мама, а помнишь, как ты меня нашла?

Сердце у меня вздрогнуло, виду не подала:

Помню, дочка.

Я тоже чуть помню. Было страшно и холодно. Женщина плакала, потом ушла…

Спицы выпали из рук. Она продолжила:

Не помню лица, только синюю косынку, и всё повторяла: «Прости прости»

Машенька…

Не грусти, мама, я рада, что ты меня нашла.

Обняла её крепко-крепко, слёзы подступили. Сколько думала кто она, та женщина в синей косынке? Что заставило оставить дочери под мостом? Может, сама голодала, муж пил… Всё бывает. Моё дело не судить.

В ту ночь долго не спала. Всё думала, как жизнь меняется… Одна жила, всё казалось судьба обделила, наказала одиночеством. А, выходит, готовила к главному чтобы было кому спасти и согреть покинутого ребёнка.

С той ночи Маша часто расспрашивать стала о прошлом. Я не скрывала, но старалась не ранить:

Знаешь, доченька, бывают у людей такие обстоятельства почти нет выбора. Может, мама твоя очень страдала…

А ты бы так смогла? смотрит в глаза.

Нет. Ты моё счастье.

Годы летели. В школе Маша была лучшей ученицей. Прибегает:

Мама, у меня сегодня похвалили! Стих читала у доски, Мария Петровна сказала талант!

Мария Петровна, наша учительница, заботливо добавляла:

Анна Васильевна, девочке бы дальше учиться. Такой дар редко встречается язык, литература, талантище!

Куда ей учиться? вздыхала я. Денег-то

Я подготовлю бесплатно. Грех такое зарывать.

Стала Мария Петровна с Машей заниматься вечерами книги, тетради. Я чай носила, слушала как Пушкина, Лермонтова обсуждают. Радость светлая дочка всё схватывает.

В девятом классе Маша впервые влюбилась в нового парня из класса, семья недавно переехали в нашу деревню. Мучилась, стихи писала, зошит хранила под подушкой. Я делала вид, что не замечаю, а всё переживала первая любовь горькая.

После выпускного Маша документы подала в педагогический. Все сбережения отдала ей, даже корову Зорьку продала жалко было, но не было выхода.

Не надо, мам, без коровы как?

Проживу, доченька. Картошка есть, куры несутся. А тебе в люди выходить.

Пришёл ответ зачислили. Всё село радовалось, председатель поздравлял:

Вот молодец, Анна! Выростила человека, выучила, теперь у нас студентка есть!

День прощания помню. На остановке стоим, ждём автобус. Маша меня крепко обнимает, слёзы текут.

Я напишу тебе каждую неделю, мамочка. И на каникулы приеду.

Конечно, напишешь, отвечаю, а самой нестерпимо на душе.

Автобус скрылся, а я всё стояла Клавдия подошла, за плечи приобняла:

Пошли, Анна, дел полно.

Знаешь, Клава, вздыхаю, а я счастлива. У других дети свои, а мне Богом данный.

Слово сдержала письма шли часто. Каждый как праздник, наизусть читала, по сто раз. Писала о учёбе, о большом городе, о друзьях… А между строчек тоска по дому.

На втором курсе влюбилась в Сергея студент исторического. В письмах скоро стал мелькать постоянно. Привезла на лето познакомиться.

Парень оказался работящий, серьёзный. Крышу починил, забор поправил, с соседями общий язык нашёл. На крыльце вечерами собирались Серёжа о истории рассказывает, заслушаешься. Видно было Машу любит искренне.

Когда на каникулы Маша приезжала весь народ сбегался смотреть, какая красавица выросла. Даже старенькая баба Мотря крестилась:

Господи, а я ж против была… Прости меня, глупую старую! Глянь, какое счастье выросло!

Теперь учительница, в городской школе работает. Детей учит, как её когда-то Мария Петровна учила. Замуж за Сергея вышла, душа в душу живут. Внучку подарили Анечку, в честь меня.

Анечка копия Маши в детстве, только характер бойче. Приезжает весь дом на ушах, всё трогает, всюду лазит. А я только радуюсь пусть шумит, главное, чтобы живо. Дом без детского смеха что церковь без колоколов.

Сижу вот пишу в дневнике. За окном опять метель, пол скрипит, берёза стучит. Только теперь в тишине спокойствие, благодарность: за каждый день, каждую улыбку Маши, за судьбу, что вывела меня к тому старому мосту.

На столе фотография: Маша с Сергеем, Анечка. Рядом платок тот самый когда Маша была совсем хрупкой. Берегу, иногда глажу тепло прошлых дней возвращается.

Вчера письмо Маша ждёт второго ребёнка. Мальчика ждут, Сергей уже имя выбрал Степан, в память о моём муже. Значит, род продолжается.

А старый мост давно разобрали, новый построили бетонный, надёжный. Там бываю редко, но каждый раз останавливаюсь: сколько всё изменил один мартовский вечер, один детский плач под мостом…

Говорят, судьба испытывает одиночеством, чтобы научить ценить родных. Я думаю она готовит нас к встрече с теми, кому мы нужны. Не важно кровь, важно, что велит сердце. А моё сердце тогда, под старым мостом, не ошиблось.