Много лет назад, в те времена, когда ещё не было ни чувства усталости, ни жара старости, жила я одна в уютной однокомнатной квартире в самом сердце Москвы. Муж мой умер уже пять лет тому назад, и от тёти по материнской линии я унаследовала ещё одну квартиру двушку где-то на юго-западе, не самая престижная локация, но ухоженная, со всем необходимым. Два года квартиру эту я сдавала молодой паре чистоплотной, вежливой, исправной в платежах; они раз в месяц навещали меня, приносили оплату, да проверяли, не течёт ли труба, не потрескались ли стены. Замечаний у меня к ним не было.
Когда сын мой, Михаил, женился на Варваре, они с супругой сами захотели строить быт сняли квартиру и начали копить на первый взнос по ипотеке. Я не возражала: в глубине души была уверена, что со временем перепишу им тётушкин дом, пусть распоряжаются хотят, продают, хотят, ремонт затевают под себя, мне не жалко.
Через год после свадьбы родился у них сын, Иванушка, и с появлением внука моя мысль укрепилась: настало пора оформить всё на сына. Но, вот неожиданно, всего неделю назад моё сердце переменилось.
Случилось это, когда мне исполнилось шестьдесят лет. Решила я тогда отметить юбилей по-настоящему: сняла зал в хорошем ресторане, собрала друзей, родственников, знакомых, позвала, конечно, и сына с невесткой.
С Варварой отношения у меня ровные, хоть и вспыльчива она, бывает, что и на меня сердится без повода я прощала: молодая, нервы у всех разные, жизнь длинная. Но после одного случая за праздничным столом я на неё взглянула иначе.
Ужин проходил шумно; маленькому Иванушке, пожалуй, было не по душе такое веселье, да и Варвара сразу предупредила, что останутся ненадолго. Когда собрались уходить, Варвара вдруг обнаружила пропажу телефона. Я вызвалась помочь; вместе ходили меж столами, пока я не решила просто набрать её номер.
Гости обратили внимание на наши поиски, стали даже хихикать, когда вдруг из-под окна раздался надрывный лай: на весь зал визг, рычание, вой настоящей собаки! Все головы повернулись, а Варвара, покраснев, метнулась к подоконнику, схватила телефон, торопливо сбросила вызов.
Знакомые глядели то на меня, то на неё; неловкие минуты растаяли, когда брат мой объявил очередной тост и попросил музыкантов продолжать. Но, по правде сказать, осталось неприятное послевкусие, будто кто-то в душу песок насыпал.
Весь вечер люди шептались, обсуждая неожиданную «оригинальность» рингтона, который Варя поставила на мой номер: лай, вой, рычание На следующий день я спросила Михаила: неужто он вправду счёл это нормальным? Он отмахнулся, мол, глупости.
С тех пор я взяла паузу в общении, а разговор о переписке квартиры решила отложить до лучших времён. Мне хочется услышать хотя бы простое извинение от сына и невестки. Если они считают меня собакой что ж, это их право. Но я помню то чувство, как будто за спиной выросла ледяная стенаПрошла неделя, а тишина между нами только гуще становилась. Я много думала: обижаться просто, а понять сложнее. Душа скребла: неужели за всю жизнь меня теперь будут вспоминать только так рычанием и лаем, как преграду или сторожа, а не как мать и бабушку? Но я упрямо ждала: вдруг позвонят, объяснят, покаяться захотят. Только дни тянулись пусто, телефон молчал.
В одно из воскресений я заварила чай, поставила перед собой старую фотографию: Михаил школьником, Варвара смеётся, я с редким тогда чувством покоя. Смотрела и думала: я ведь не дом хотела подарить, а тепло, часть себя. Разве могу ждать благодарности за то, что не напоказ и без расчёта отдаётся?
В дверь позвонили. На пороге стояли они оба смущённые, с букетом, за спиной прятался Иванушка. Варвара первой произнесла: «Вам, наверное, было неприятно. Я не подумала… Простите меня. Это была глупость я так отшучивалась с подругами, и даже не заметила, какая это обида».
Михаил обнял меня: «Мама, ты для нас родная. Ни на что другое не поменяем». Иванушка протянул мне рисунок: большая собака держит сердце, а вокруг улыбаются люди.
Я вдруг поняла: мои корни прочно держат семью, даже если временами кто-то оступается. В глазах Варвары светилось то новое, что приходит за ошибкой уважение и желание всё исправить. И я почувствовала себя не караульной собакой, а хозяйкой огня, у которого могут согреться те, кто готов разжечь его заново.
К вечеру мы пили чай впятером и не было нужды обсуждать квартиры или обиды. Был только лёгкий смех, разговоры без насторожённости и простая надежда быть рядом, пока живы, и слушать в ответ не лай, а самые обыкновенные, нужные слова: «Спасибо, что ты у нас есть».
