7 июня
День сегодня был тяжёлый в груди до сих пор давит, как будто не хватает воздуха, а мысли путаются и цепляются друг за друга. Утро началось с того, что я, прижав к боку пакет с лекарствами и пухлую папку с выписками, одной рукой кое-как закрывала мамину дверь, в другой держала все эти ключи, которые вечно грозят выпасть. Мама стояла в узком коридоре, упрямо не садилась, хотя было видно ноги у неё дрожат, как в детстве у меня после первого катания на коньках.
Я сама, тихо сказала она, тянулась забрать лекарства.
Я мягко отодвинула её плечом, как когда-то отодвигала дочку от горячей сковороды.
Садись, пожалуйста, не спорь.
В себе я узнала строгий, почти режущий голос он появляется во мне всегда, когда что-то начинает расползаться, и нужно вернуть хоть крохотный порядок: разложить бумажки, уточнить, во сколько лекарства, вспомнить, к кому звонить, если станет хуже. Мама раньше на мой тон обижалась, даже глаза опускала. Сегодня молчала, но тягостно, как будто этот разговор проходит на каком-то совершенно другом языке.
Папа сидел у окна, в застиранной клетчатой рубашке, с пультом от телевизора. Экран был тёмный, а отец смотрел вовсе не в окно, а будто бы в глубину стекла, куда-то мимо всего.
Пап, я подошла ближе. Вот лекарства, что назначил доктор. Здесь направление на КТ. Завтра поедем утром.
Папа аккуратно кивнул этот его кивок всегда был похож на печать и подпись под документом.
Не надо меня возить, мрачно бросил он. Сам справлюсь.
Вот уж нет, тут же отозвалась мама. Голос сначала был колким, но сразу же смягчился, будто сама испугалась. Я с тобой поеду.
Я хотела было сказать, что маме очередь незачем, что давление у неё запредельное, что потом она сама ляжет, притворится, будто всё в порядке Но проглотила слова. Внутри снова кольнул раздражающий зуд ну почему всё опять на мне, почему никто не может просто согласиться и сделать как надо
Я разложила на столе документы, прикрепила анализы тяжёлой канцелярской скрепкой, сверила даты и поймала знакомое ощущение старой, тяжёлой усталости. Мне сорок семь. У меня муж, взрослый сын, кредит на его квартиру и, главное, всегда как только у родителей что-то случается, я почему-то становлюсь главной, даже когда никто меня не назначал.
Телефон прозвонил резко, как выстрел, на экране номер районной поликлиники. Я вышла на кухню, тянутые тяжёлые двери, голос у телефона молодой и вежливый.
Наталья Сергеевна? Это онколог, звоню по вашему поводу. По результатам биопсии
Я уже слышала страшное слово биопсия и каждый раз оно будто будто не о нас.
Выявлено подозрение на злокачественный процесс. Надо срочно пройти дообследование. Я понимаю, что тяжело, но не стоит тянуть.
Я вцепилась в край стола думала, ноги подкосит, как в первый раз в школе на линейке. Мелькнули в голове не мои, чужие картинки: больничные коридоры, капельницы, шарф на маминых плечах. Папин кашель из комнаты прозвучал вдруг как подтверждение.
Подозрение переспросила я. То есть ещё не точно?
Высока вероятность, врач тоже как будто устал, приходите завтра утром с пакетами документов, я приму вне очереди.
Я поблагодарила, повесила трубку и минуту просто смотрела на выключенную плиту, как на экран старого телевизора будто оттуда вот-вот выйдет инструкция, что делать дальше.
В комнате мама уже встретила меня взглядом.
Ну что? тихо спросила.
Подозрение на онкологию. Надо срочно.
Мама села, как будто сил больше не было. У папы не дрогнуло лицо, только пальцы сжали пульт белее обычного.
Ну вот, сказал он негромко. Дожил.
Я хотела бы возразить «не пугай», «ещё не факт», но в горле встал ком, как зимой от горчицы. Вдруг поняла вся наша семья держится на том, что мы избегаем говорить страшное вслух. Теперь слово прозвучало, и в квартире стало невероятно тихо.
Вечером я вернулась домой, но не легла муж спал, сын где-то переписывался, а я сидела на кухне и писала столбиками: какие документы, кто принимает анализы, кому звонить. Потом набрала брата.
Саш, голос едва слушался. У папы подозрение на рак. Завтра нужно поехать на дообследование.
Подозрение чего? он как будто не расслышал.
Онкология, Саша.
Долгая тишина.
Я завтра не могу, наконец глухо сказал он. У меня смена.
Я закрыла глаза. Да, у него работа, да, он не начальник Но чувство опять «я не могу», а я «могу» глухо поднялось внутри.
Это не про смену, Саша. Это про папу.
Вечером приеду, быстро ответил. Ты же знаешь, я
Я знаю, перебила я. Только ты умеешь исчезать, когда страшно.
Сразу пожалела поздно, слова вышли раньше меня. Молчал, потом резко выдохнул.
Не начинай, оборвал. Ты всегда всё берёшь, потом обвиняешь.
Я отбросила телефон и ощутила пустоту клокотало внутри старое: не время разбираться, кто прав, кто сильнее. Но всегда, когда страшно, всё всплывает наружу.
Утром мы поехали втроём: я за рулём, мама рядом, папа сзади, сжимал папку, как будто это не документы, а что-то хрупкое, живое. Я в регистратуре заполняла бумаги, показывала паспорт и полис. Мама пыталась помогать, но путалась, папа молчал и разглядывал других людей на чьих-то головах платки, у кого-то облезлая кожа, и в папином взгляде было не сочувствие, а узнавание: он видел в них себя.
Наталья Сергеевна, проходите, позвала медсестра.
Врач быстро перебирал бумаги, говорил спокойно, но его формулировки были как ледяные капли: «агрессивность», «стадия», «необходимо уточнить». Папа сидел словно на собрании в старом тресте.
Пересдадим часть анализов, сказал врач. Сделаем повторную биопсию. Бывает, что ткань неинформативная.
То есть всё не точно? переспросила я.
В медицине редко бывает сто процентов уверенности, сухо ответил доктор. Мы обязаны действовать так, будто диагноз подтверждён.
Больше всего задело именно это теперь нужно всё делать быстро, будто времени нет совсем. Почувствовала, как организм переключается в режим скорости: про работу, планы, усталость не думаешь.
Далее всё смешалось в короткие фрагменты звонки, справки, поездки по московским пробкам, вечера на мятой кухне родителей, где вроде только обсуждали логистику.
Возьму отпуск, бросила я вечером, накладывая борщ по тарелкам. На работе справятся.
Не надо, папа твёрдо. У тебя своя жизнь.
Сейчас не время гордиться, поставила ему тарелку.
Мама дрожала губой, держалась. Сколько раз в жизни она жила «на сдержках»: когда папа остался без работы в 90-е, когда я развелась, когда Саша пропадал. Всегда держалась никто не спрашивал, а как ей самой?
Я не хочу, чтобы вы мама не договорила.
Не поняла? спросила я.
Чтобы потом не простили друг другу, выдохнула мама.
Я подумала ведь мы и так многого не простили, просто не признаёмся.
Ночью смотрела в потолок: муж сопит, я вспоминаю, как папа меня учил кататься на велосипеде, держал руль до последнего. Тогда я не боялась упасть знала, что он рядом подстрахует. А теперь я держу этот дом, и мне кажется, если отпущу, всё развалится.
Через день брат всё-таки приехал с пакетом фруктов и виноватой улыбкой.
Привет начал он, но я была суха.
Сидели на кухне, мама резала яблоки, папа молчал. Брат заговорил о работе будто хотел заполнить пустоту чем-то нейтральным.
Саша, не выдержала. Понимаешь, что происходит?
Понимаю! резко оборвал. Я не ребёнок.
Почему тогда тебя вечно нет, когда нужно? Почему всё на мне?
Брат побледнел.
Кто-то должен работать, глухо сказал. Ты думаешь, деньги сами по себе появляются? Ты у нас всегда по плану, правильная. А я
А ты что? я наклонилась. Ты взрослый мужчина, Саша.
Папа вскинул руку.
Хватит, шепнул.
Но меня уже несло: страх за отца слился с накопленным за годы на брата за редкие звонки, за «не могу».
Ты исчезал всегда, когда было плохо когда маме плохо, когда папа пил, ты исчезал. А я оставалась.
Мама резко положила нож.
Не надо об этом, сказала она. Было и прошло.
Прошло? я не могла остановиться. Только внутри осталось.
Брат ударил кулаком по столу.
Думаешь, мне приятно было быть «остающимся»? Ты же контролируешь всех, а потом злишься
Я вдруг увидела, как это похоже на правду я привыкла быть нужной, это давало право но и лишало воздуха.
Я не злюсь, прошептала, не веря себе.
Папа встал тяжело, словно каждое движение требует силы.
Думаете, я не вижу, что вы меня делите? Как вещь. Как будто я он не договорил.
Мама подошла, взяла за руку.
Телефон завибрировал номер лаборатории.
Алло?
Наталья Сергеевна, незнакомый голос. У нас проблема с маркировкой проб. Сейчас сверяем, но, возможно, анализы перепутали. Завтра пересдайте, всё бесплатно. Приносим извинения.
Я ошалела. Ошиблись?
Что? поднял взгляд брат.
Могли перепутать пробы, прошептала я. Завтра пересдавать анализы.
Мама зажала рот ладонью, папа сел будто ноги снова отказали.
То есть выдохнул Саша.
Я кивнула. В этот момент я не испытала счастья только пустота, будто кто-то убрал аварийную сирену, и в тишине слышен каждый вздох, каждое обидное слово.
На следующий день рассеянно ехали в лабораторию. Брат на автобусе, встретил нас у входа. Стояли в очереди, никто не шутил, не замечал погоду. Отец молча сдавал кровь, я смотрела, как игла входит в вену вот она, жизнь, где ошибка на бумажке меняет всё.
Результаты должны были быть через двое суток. Эти двое суток жили на цыпочках: не ругались, но все в какой-то неловкой попытке делать вид, что ничего не было. Мама суетилась, угощала чаем, папа стал молчаливым. Брат пару раз позвонил «как они?» «нормально».
Я сама ловила себя на мысли жду, что кто-то скажет: «Прости!», но никто не начинает и я не решаюсь.
Когда из диспансера позвонили, я стояла в пробке где-то на Третьем кольце.
Пересмотрели материал злокачественного процесса не выявлено, объяснил врач. Ранее результат был связан с ошибочной маркировкой. Теперь требуется только наблюдение через полгода.
То есть рака нет? голос сорвался.
На данный момент никаких данных за онкологию. Контроль нужен, но
Я отключила связь, крепко сжала руль. Машины сигналили друг другу, торопили, а я впервые за несколько дней по-настоящему расплакалась. Не от счастья, просто отпустило внутри.
Вечером собрались я купила в пекарне пирог, руки дрожали, не до выпечки. Брат пришёл с цветами для мамы. Папа как встретивший чей-то долгий рейс.
Можно выдохнуть теперь, улыбнулся Саша.
Можно, папа кивнул. А обратно вдохнёшь и снова не знаешь, что ждать.
Я посмотрела на отца: в голосе не было ни упрёка, ни злости усталость.
Пап, я но слова застряли. В этот раз не хотелось оправдываться. Хочется по-настоящему.
Я сильно испугалась, сказала наконец. И начала всех строить. И на Сашу накинулась. Прости меня.
Брат опустил глаза.
Я тоже, сказал глухо. Я тоже испугался. Прятался в работу Прости.
Мама всхлипнула и села рядом с папой.
А я всё делала вид, что у нас всё нормально чтобы вы не ругались и меня не жалели. А вы только дальше друг от друга.
Папа сжал мамину руку.
Мне не нужно, что вы идеальные, сказал тихо. Мне нужно, что вы были рядом. А не делили меня.
Я кивнула. Я понимала: эти дни останутся как след. Но впервые мы проговорили то, что годами скрывали.
Давайте иначе, осторожно начала я. Я не буду брать всё на себя. Но буду рядом. Саша, сможешь раз в неделю заезжать к папе осенью, когда начнётся наблюдение? Не «если получится», а чтобы точно знал.
Брат помедлил, кивнул.
Среда у меня выходной. Буду.
А я, мама посмотрела на меня внимательно, не буду делать вид, что всё могу. Если плохо, сама скажу.
Папа вдруг чуть улыбнулся.
И к врачу вдвоём пойдём, сказал он. Чтобы больше не гадали.
Я почувствовала внутри новое, ещё неуверенное тепло. Не праздник, а шанс.
Позднее, помогая маме с посудой, я шепнула ей:
Мам… Я не хочу быть главной. Просто боюсь, что если отпущу, всё рассыплется.
Мама ответила после паузы, глядя прямо.
Попробуй отпускать по чуть-чуть. Не всё сразу. Я тоже учусь.
Я кивнула, нашла пальто, проверила, выключен ли свет, задержалась на лестнице слушала голоса за дверью. Там было тихо, никаких всплесков, просто голоса.
Я вышла к машине, вдруг ясно поняв: «пока не поздно» не про один страшный звонок, а про маленькие шаги навстречу друг к другу средами, визитами, неловкими признаниями, которые на самом деле держат крепче, чем любой контроль.
