Я всегда думал, что держу свою жизнь под контрол. Стабильная работа, собственный дом в подмосковье, брак больше десяти лет, соседи, которых знаю с детства. Но никто не знал — даже она, — что у меня была вторая жизнь. Я давно встречался на стороне. Сам оправдывал себя: если возвращаюсь домой — значит, никто не пострадал. Никакой вины, никакого страха быть разоблаченным. Я жил в уверенности человека, который считает, что умеет играть, не проигрывая. Моя жена — тихая, скромная женщина. Весь ее мир — это строгий распорядок, вежливые приветствия соседям, простая и аккуратная жизнь. Наш сосед — тот самый парень, которого видишь каждый день: попросишь инструмент, вынесешь мусор вместе, кивнете друг другу издалека. Никогда не считал его угрозой. Никогда не думал, что он перейдёт границу. Я уезжал, уставал на работе, а был уверен: возвращаюсь — и дом такой же, каким оставил. Все рухнуло, когда в районе случилась серия краж, и ТСЖ попросило просмотреть камеры видеонаблюдения. Решил из любопытства посмотреть и записи с наших камер. Просто проскроллил — вперёд и назад. И тут увидел то, чего вообще не ожидал. Жена входит в гараж, когда меня нет. Через минуту заходит сосед — не раз, не два, а снова и снова. Записи, даты, часы, явный повторяющийся сценарий. Смотрю дальше. Пока я думал, что управляю ситуацией, и у нее оказалась своя тайная жизнь. Только вот боль моя была невыносимой — не как когда умер отец: тогда было по-другому. А это… Это был стыд. Унижение. Казалось, что все мое достоинство — в этих видеозаписях. Я предъявил ей улики: даты, записи, время. Она не стала отпираться. Сказала, что всё началось, когда я был ей чужим, что было чувство одиночества — одно привело к другому. Сразу не извинилась, просто попросила не судить ее. И тут до меня дошел самый горький парадокс во всём этом: у меня не было морального права ее судить. Ведь и я был неверен. И я лгал. Но от этого боль меньше не стала. Хуже всего было даже не предательство. Хуже всего было осознать, что я думал, будто играю в одиночку, а оказалось — под одной крышей мы жили одной ложью, с одинаковой наглостью. Я считал себя сильным, скрывая свое. А оказался самым наивным. Задето самолюбие. Задет мой облик. Больше всего больно, что я оказался последним, кто узнал, что у него происходит дома. Что будет с нашим браком дальше — не знаю. Не пишу это, чтоб оправдаться или обвинить ее. Просто понимаю: есть боли, не похожие ни на что ранее. Должен ли я простить? Она ведь до сих пор не знает, что я тоже ей изменял…

Я всегда думал, что моя жизнь под моим контролем. Стабильная работа, собственный дом на окраине Ярославля, жена по имени Варвара, с которой мы вместе уже больше десяти лет, и соседи, которых я знаю буквально с детства. Никто не знал даже она что и моя жизнь была двойной.

У меня долгое время были встречи на стороне. Я сам для себя их принижал, уверял себя, что это ничего не значит, что если возвращаюсь домой никто ведь не страдает. Никогда не чувствовал опасности разоблачения. Не знал настоящей вины. Жил будто бы с лукавым покоем того, кто уверен: уж он-то умеет играть, ничего не теряя.

Варвара была скромной женщиной. Её жизнь напоминала расписание: утром с соседом Степаном здороваются во дворе, вечером у подъезда говорят о погоде, каждая неделя похожа на предыдущую, всё чётко, просто, правильно. Сосед Степан из третьей квартиры один из тех, кого видишь ежедневно: то лопату попросит, то мусор вместе вынесем, махнём друг другу рукой у подъезда. Я никогда не видел в нём соперника. Даже в голову не приходило, что он может переступить ту черту, что разделяет «доброго соседа» и нечто большее.

Уезжал я по делам, возвращался и верил, что и дом, и люди в нём остались прежними.

Всё покатилось странно и нелепо тем мартовским утром, когда по микрорайону прокатилась волна краж. Управдом в нашем доме предложил просмотреть записи с камер видеонаблюдения. Я из скуки тоже решил взглянуть наши не то чтобы что-то особое найти хотел, просто привычка смотреть на мир чужими глазами. Мотал плёнку вперёд-назад.

И вдруг увидел то, чего совсем не искал.

Варвара входит в гараж в те часы, когда меня не было дома. Через минуту за ней заходит Степан. Не единожды, не дважды; запись за записью, дата за датой, часы совпадают, и всё повторяется, повторяется, повторяется.

Я смотрел, и будто бы вижу чью-то чужую жизнь.

Пока я думал, что управляю жизнью, и скрываю тайны, она, оказывается, двигалась своим параллельным путём. Но боль была такой, которой я не знал раньше. Не такая, как когда я хоронил отца в деревне не глубокая и тёмная, а другая, обжигающая.

Это был стыд.
Унижение.

Казалось, что моё достоинство навсегда застряло в этих мутных, гудящих видеозаписях.

Я предъявил ей свои находки, показал часы, даты, запись с камеры. Варвара не стала отпираться. Тихо сказала, что всё началось в ту пору, когда я был как будто очень далеко, а она бесконечно одинока; что одно завело другое, и всё покатилось, как бывает во сне, где нет логики, только туман. Не извинилась сразу. Попросила не судить строго.

И именно тогда я вдруг понял самую изломанную, абсурдную иронию в этом сне:

у меня нет никакого морального права быть судьёй.

Я сам обманывал.
Я тоже был лгуном.

Но это не уменьшило боль.

Самое худшее было не предательство само по себе.
А осознание: пока я думал, что играю в одиночку, мы оба жили в одной и той же лжи под одной крышей, с одним и тем же упорством.

Я чувствовал себя сильным только потому, что моё не раскрыли.
А по сути, я просто был смешон.

Болело самолюбие.
Болел внутренний облик.
Болело то, что я последний узнаю, что происходит в моём доме.

Что теперь будет с нашим браком не знаю. Я пишу это не для оправдания и не чтобы обвинить Варвару. Просто с некоторых пор я точно знаю: есть такие боли, которых не знал, пока не наступил этот странный, зимний, как будто чужой март.

Должен ли я простить?
Она и не догадывается, что и я предавал её.