27 марта
Я до сих пор помню тот вечер, как будто это было только что. Всё смешалось: запах жареного лука, шорох кастрюли, тёплый свет лампы на кухне Такая простая, уютная картина, какой она и должна быть у нормальных людей. Лариса стояла ко мне спиной, в маленьком фартучке в горошек, помешивала суп и вдруг произнесла совершенно чужим голосом спокойным, почти официальным:
Я знаю про твои гуляния.
Я онемел на месте, будто ледяная вода окатила. Нет, я не выронил ложку, не побледнел просто внутренне весь сжался, как ветошь, которую щупают перед тем, как сунуть в печку.
Я сначала даже не понял, о чём речь. Может, она огурцы имела в виду у нас вчера закончились, а рядом в гастрономе свежие появились? Или про соседа Валеру с третьего этажа, мол, знаю, что он опять свою «Ладу Калину» толкает?
Нет. Она не огурцы имела в виду.
Про все твои похождения, повторила Лариса, и ни разу не повернула головы.
Вот тогда меня пробрало по-настоящему. Потому что голос её не дрожал, и обиды в нём не было. Даже упрёка, истерики ничего такого, к чему я привык, не было. Она просто сообщала новость как если бы сказала, что хлеб закончился или соль надо купить.
Мы с Ларисой вместе почти тридцать лет с тех пор, как мне было двадцать четыре. Я ведь знал её, казалось, лучше самого себя: как она чихает, как улыбается в утреннем халате, как морщит нос, когда что-то не так в борще… Но этот голос я слышал от неё впервые.
Лариса едва смог выдавить я, голос пропал.
Попробовал ещё раз, переборов ком в горле.
Ларочка, о чём ты?
Она, наконец, обернулась. Посмотрела спокойно, пристально, чуть взмахнув ресницами, будто рассматривала старую-старую фотографию, на которой всё выцвело.
Ну, например, про Марину, произнесла она. Из вашей бухгалтерии. Две тысячи восемнадцатый год, не ошибаюсь?
У меня земля под ногами поползла в буквальном смысле, только одна рука к стулу, другая к столу. Марина даже лица толком не помню. Было что-то после корпоративчика вроде. Я себе ещё дал слово тогда больше никогда.
И про Свету, добавила Лариса. Которая к тебе у тренажёров подошла. Это уже два года прошло.
Рот открыл да нечего сказать.
Света! Она и об этом знала?!
Лариса выключила плиту, аккуратно сложила фартук, села напротив. Смотрит в глаза, просто и спокойно.
Тебе интересно, как я узнала? Или почему молчала?
Я молчал. Просто нечем было говорить.
Первый раз я заметила ещё лет десять назад, начала она. Приходишь поздно, особенно по пятницам. Радуешься чему-то своему, от тебя духами несёт, чужими. Смеялся, шутил. Я думала глупости, фантазирую. Месяц себя убеждала. А потом нашла чек из ресторана: ужин на двоих, кавказское вино, десерт… Мы с тобой там ни разу не были.
Я хотел что-то сказать оправдаться, соврать, что угодно. Но слова не выговаривались.
Знаешь, что я тогда делала? посмотрела она мне в глаза. Поплакала в ванной и умылась. Потом опять борщ сварила, дочку встретила с улыбкой. Ей было пятнадцать Еленка первая любовь переживала, экзамены на носу… Не хотела, чтобы знала, что отец…
Лариса замолчала. Провела ладонью по столу, как будто стерла пыль.
Я всё думала: переборю. Все мужики такие кризис у них, весна в крови. Главное чтобы семья жила. Все целы.
Лариса снова хотел вставить я.
Не перебивай.
Я послушно замолчал.
А потом вторая. Третья. Я уже не считала. Твой телефон ведь без пароля был уверен, не смотрю? Я читала эти глупые сообщения: «Скучаю, котёнок», «Ты лучший». Фотографии твои ты улыбаешься, обнимаешься… Голос дрогнул но она держалась.
И всё это время я себя спрашивала: зачем я так? Зачем жить с тем, кто меня не любит?
Я люблю тебя! вырвалось у меня. Лариса, клянусь!
Нет. Ты любишь, чтобы было удобно: чисто, уютно, ужин готов. Жену, которая молчит.
Она встала, подошла к окну. Долго смотрела во двор.
Знаешь, когда я решилась? тихо спросила Лариса, не оборачиваясь. Месяц назад. Лена приезжала, сидели с ней на кухне, чай пили. Говорит: «Мам, ты стала кат-то тише, не своя». А я вдруг осознала: лет десять живу не для себя.
Я смотрел на Ларису на спину её прямую, сдержанную и понял: теряю. Не «могу потерять», а уже теряю.
Я не хочу разводиться, прохрипел я. Пожалуйста
А я хочу. Документы уже в суд сдала. В мае заседание.
Почему?! в голосе была паника.
Она повернулась, посмотрела долго.
Потому что только сейчас поняла: ты меня никогда и не предавал на самом деле, Витя. Предают только того, кто дорог. А я для тебя всегда просто была. Как воздух он есть и всё.
И, как бы это ни было ужасно, это была правда.
Я остался сидеть, сгорбившись на диване, старым и никому не нужным. Лариса стояла у двери в прихожую между нами двадцать восемь лет брака, Лена, квартира дорогая, где каждая деталь про нас и пропасть, которой не перебросишь ни единого моста.
Ты же понимаешь прошептал я, что без тебя не справлюсь?
Проживёшь, как-нибудь, даже не глядя на меня сказала она.
Нет! Лариса, я клянусь, исправлю всё, никто больше
Витя! остановила она меня, подняв ладонь. Речь не про них, совсем не про них.
А про что?
Долго-долго молчала. И вдруг просто сказала:
Знаешь, каково это? Когда ты после очередной своей Марины или Светы возвращался домой, я лежала рядом и понимала, что для тебя пустое место. Ты даже не старался скрыть! Ни телефон, ни рубашки с помадой. Ты думал, что я дура, что не вижу.
Я качнулся, как при ударе.
Я не хотел
Не хотел?! шагнула ко мне, и глаза ее горели не слезами а яростью, наболевшей годами. Просто не думал обо мне совсем. Когда прижимал другую что там было в голове? «Жена не узнает»? Или всё равно?
Я не ответил.
Правда всегда больнее.
Действительно не думал о ней. Никогда. Она просто была, как стул, как дверь всегда и везде.
Ты ведь возвращался домой и ничего не менялось. Семья, быт, жена.
Она отвернулась.
Только меня в твоей жизни не было. Совсем.
Я сделал шаг, хотел коснуться ее плеча остановить, вернуть.
Она отстранилась.
Не надо, устало сказала, поздно.
Я схватил ее за руки.
Лариса, пожалуйста, умоляю! Дай шанс! Я всё начну заново!
Она посмотрела на меня и вдруг увидела: я реально напуган. Только не её потерять…
Я боюсь остаться один.
Знаешь, тихо, освобождая руки, я тоже боялась. Долго. Но вот в чём дело: я уже одна. С тобой, но одна.
Взяла сумку, ключи. И ушла.
Прошло три недели.
Я сижу сейчас в этой пустой квартире. Лариса уехала к Лене сразу: всё сложила, забрала документы, халат, любимую чашку с котёнком.
Тыкал по телефону: Марина из бухгалтерии, Света из фитнес-клуба, ещё пара номеров, которые когда-то согревали душу… Позвонил Свете не подняла. Марине написал увидела, не ответила. Остальные даже не читали.
Вот так: пока ты семьянин все к тебе липли, а как остался один, так никому и не нужен.
Я опять взял в руки телефон нашёл контакт «Лариса». Долго смотрел на значок переписки, пальцы дрожали.
Пишу, стираю. Пишу. Никак
В конце концов отправил простое: «Давай встретимся?»
Прошёл час. Ответ:
«Зачем?»
Я задумался. Что «прости»? Поздно. «Вернись»? Детский сад. «Я изменился»? Враньё.
Я решил написать честно:
«Хочу начать по-другому. Можно попробовать?»
Долго ничего. Потом три точки, знак, что она печатает.
«Приходи в субботу. К Лене. В два. Поговорим».
Я облегчённо выдохнул.
Я не знал, простит ли она. Вернётся ли. Можно ли вообще всё начать заново.
Смотрю на кольцо на пальце.
И впервые за несколько лет чувствую готов быть другим. Если она разрешит.
Стоило ли Ларисе терпеть? Неужели надо было раньше поставить точку? Что честнее бороться за семью или вовремя уйти? Не знаю. Сегодня просто жду субботы.
