Декабрь выдался морозным. Пока снег не раздавил тротуары в сугробы, я уже скинул валенки в прихожей, достал заварник с полки и поставил чайник. В этот момент экран телефона мигнул: начальница писала в мессенджере: «Можешь завтра выйти за Лену? У неё температура, некому смену закрывать». На экране сразу отпечатались мокрые пятна от рук только что мыл посуду. Протёр пальцы о вафельное полотенце, открыл календарь. Завтра единственный вечер, когда я собирался лечь спать пораньше, чтобы утром бодро сдать отчёт. Но отлегло, когда начал писать: «Не могу, у меня» и в тот же миг осел знакомый осадок: если откажусь, значит подвёл. Значит, неправильно живу. Всё стёр и коротко: «Да, выйду». Отправил на душе противно.
Чайник зашипел, я налил кипяток в любимую фарфоровую кружку с хохломой, сел к кухонному окну. Открыл заметку в телефоне, озаглавленную просто: «Доброе». Там уже стояла дата и новый пункт: «Закрыл смену за Лену». Поставил точку, маленький плюсик. Заметка эта живёт со мной почти год: начал в январе, когда праздники подошли к концу, в квартире после ёлки стало пусто, и захотелось приметы, что дни не проходят зря.
Первой записью там значилось: «Отвёз Марью Ивановну в поликлинику». Женщина с шестого этажа побоялась с маршруткой возиться шла медленно, тяжело, пакеты с анализами едва держались в руке. Позвонила мне на старый домофон: «Ты на машине, отвези, внучок, а то не поспеваю». Я отвёз ждал в машине, пока сдала кровь, потом обратно. На обратном пути раздражение накатывало: опаздывал на работу, в голове крутилось очереди, врачи, чужие жалобы. Стыдно, глотал его чередой глотков из пластмассового стаканчика кофе с заправки. В заметке потом записал аккуратно, будто без примесей, чистая доброта.
В феврале у сына оказалась командировка, внука оставили на выходные. «Ты всё равно дома, тебе несложно!» не спросил, а сообщил. Мальчишка золотой, но шумный да прыткий: «Дедушка, посмотри! Давай! Поиграем!» Люблю его, а к вечеру руки дрожат от усталости, будто перетрудился на кирпичах в молодости. Уснул ребёнок вымыл тарелки, собрал разбросанные игрушки в большую коробку, которую утром он же и вывалил снова. Когда в воскресенье сын приехал за ним, я сказал: «Я устал». Он в ответ улыбнулся снисходительно: «Ну ты же дедушка!» И поцеловал в щёку. В заметке тогда появился пункт: «Побыл с внуком два дня» и сердечко рядом будто так легче было.
В марте позвонила двоюродная сестра, Валентина. Просит в долг до зарплаты на лекарства, говорит, «сам понимаешь». Я и правда понимал. Отправил перевод, не спрашивал, когда вернёт. Сам сел на кухне, начал считать, как продержаться до аванса новое зимнее пальто отложил на неопределённый срок. Не роскошь, пальто старое протёрлось на локтях, но написал только: «Выручил Валентину», как будто своё вовсе неважно.
В апреле на работе молодая девчонка, Диана, вся в слезах, заперлась в туалете: бросил её парень. Тихо плакала, говорила, что никому не нужна. Постучал: «Открой, я с тобой». Потом сидели на тёмной лестнице пахло свежей краской и слушал я этот однообразный поток жалоб. Пропустил свою лечебную физкультуру для спины. Вернувшись домой, лёг на старую тахту, спина болела, хотелось ругаться, да только на самого себя: почему я не могу сказать «мне домой надо»? В заметке записал: «Выслушал Диану, поддержал». Имя написал прямо по-человечески теплее выглядело, но тут же не добавил, что свою тренировку отложил.
В июне попросила коллега Ольга отвезти её с сумками на дачу у неё машина сломалась. Ехали далеко, а по дороге она громко ругалась с мужем по громкой связи, и ни разу удобно ли мне. Я только смотрел на трассу, молчал. На даче сумки скинула, сказала: «Спасибо, тебе всё равно по дороге». По моей дороге только пробки обратно, и заехать к маме так и не успел. Мама потом обижалась. В «Добром» отметил: «Отвёз Ольгу на дачу». А строчка «по пути» отчего-то до боли резанула.
В августе, ночью, звонит мама: «Денис, плохо мне, давление прыгает, страшно». Я вскочил, накинул куртку, вызвал такси и понёсся по пустой Москве. В квартире духота, на столе старый тонометр, на блюдце таблетки наперекосяк. Измерил давление, дал таблетки, сидел рядом, пока не уснула. Утром вместо дома сразу на метро глаза слипаются, боюсь проехать Краснопресненскую. В заметке записал: «Ночью был у мамы». Поставил было восклицательный знак и стёр. Слишком шумно, что ли.
Осенью заметка вытянулась длинной лентой её уже можно было листать и листать. Чем длиннее она становилась, тем явственнее ощущение: будто я отчитываюсь, а не живу. Будто какая-то невидимая бухгалтерия: вот со мной случились хорошие поступки значит, могу быть уверен, что я хороший. Всё о других, не о себе.
Попробовал найти хоть один пункт о себе не ради кого-то, а ради себя. Друзья, коллеги, родственники все записаны. А мои желания выглядели как прихоти, недостойные заметки.
В октябре случилось невидимое со стороны событие. Заехал к сыну он просил передать распечатанные справки. В коридоре держал папку, а он искал ключи, что-то говорил по телефону. Внук тянет за рукав мультик хочет. Сын, не глядя: «Пап, раз уж ты тут, забеги ещё в «Пятёрочку» молока и хлеба, а то не успеваю». Я сдержанно, но всё же с усталостью: «Я сам сегодня не фонтан, знаешь ли». Он пожал плечами: «Ну ты же сможешь. Ты всегда справишься». И снова в телефон.
Последние слова как печать. Не просьба, а приговор: «ты должен». Щекочет внутри горящее раздражение вперемешку со стыдом: мне хочется сказать «нет», вот впервые не хочу быть всё для всех.
Всё равно зашёл в магазин, купил молоко, хлеб, яблок внук любит. Принёс, поставил пакеты, услышал ровное: «Спасибо, пап». Как отметка в дневнике. Я улыбнулся автоматически, ушёл домой.
Дома написал: «Купил продукты сыну». Долго смотрел на строчку. Пальцы дрожали уже не от усталости от злости. Понял вдруг отчётность меня держит на поводке не поддерживает.
В ноябре впервые за много месяцев записался-таки к врачу: спина совсем не даёт жить, готов стоять в очереди с утра. Вечером мама звонит: «Ты завтра заедешь? В аптеку нужно и вообще я одна». «Мам, у меня запись к врачу», впервые сказал вслух, не оправдываясь. Мама на секунду замолчала: «Ну ладно. Значит, я тебе не нужна».
Эта фраза всегда взламывала меня изнутри, я всегда бросался доказывать обратное, переносил свои дела. Уже было на языке: «Я потом к тебе заеду», а потом промолчал. Внутри не упрямство, а усталость. Моя жизнь ведь тоже чего-то стоит.
Я спокойно: «Мам, я после обеда приеду. Мне нужно к врачу».
В трубке вздох, будто её оставили одну на остановке зимой. «Ну хорошо», и в этом, как всегда, перемешаны обида и привычка.
Ночью спал плохо снилось, будто бегаю по длинному пустому коридору с папками, а двери захлопываются одна за другой. Утром съел кашу, выпил таблетки, те самые, что давно лежали без дела. В поликлинике слушал ожидание пенсионеров и жалобы и думал не о диагнозе, а о том, что впервые делаю что-то не для кого-то, а для себя. Это пугало.
После врача заехал к маме, купил лекарства. Она встретила молча, но потом спросила: «Ну что, сходил?» Я просто: «Сходил. Надо было».
Мама посмотрела будто впервые увидела. Медленно повернулась и пошла на кухню. Возвращался я домой и впервые в груди, не радость, но появилось пространство.
В декабре на исходе года замечаю: жду выходных не как отдыха, а как возможности. В субботу сын написал: «Можешь взять внука на пару часов? Надо по делам». Я прочёл руки на автомате пишут «да», а я сижу на кровати, телефон горячий в ладони. Думал о том, как хотел сегодня просто походить по музею, посмотреть живопись в Третьяковке, не отвечать ни на один вопрос, не искать носки, не думать про борщ.
Написал: «Сегодня не могу, у меня свои планы». Отправил, телефон экраном вниз, как щит перед упрёками.
Ответ сын отправил быстро: «Ну ладно». А потом: «Что, обиделся?» Я перевернул телефон, прочёл и поймал себя на желании объясняться зачем? Из оправданий получается только торг за свою жизнь.
Я написал: «Нет. Просто важно для меня». И ничего больше.
Собрался, как на работу: проверил утюг, выключил свет, ключи положил в карман, рубль в кошелёк. На остановке троллейбуса заметил впервые: сейчас никого спасать не нужно. Странно и не страшно.
В музее шёл медленно среди портретов, рассматривал лица, взгляд, руки, свет окон на старых полотнах. Учился замечать не чужое, а своё. В буфете выпил кофе, купил открытку с репродукцией Шишкина и положил в портфель. Картон приятно шершавый, плотный.
Дома телефон так и не доставал сразу. Сначала снял пальто, повесил аккуратно, вымыл руки, поставил чайник. Сел, открыл заметку «Доброе». Пролистал к сегодняшней дате.
Смотрел на пустую строку, поставил плюс, написал: «Побывал в музее один. Позаботился о себе».
Потом то, чего прежде не делал. В самом верху заметки нарисовал две колонки: с одной стороны «Для других», с другой «Для себя». В своей колонке пока лишь одна запись, но греет сильнее любого списка обязанностей будто позвоночник выправился после долгого сидения.
Я понял: никому не должен доказывать, что я хороший. Главное помнить, что я есть.
Вдруг снова испуганно завибрировал телефон не спешил. Налил чай, сделал глоток, только потом глянул: мамина короткая смс «Как ты?» Написал: «Всё нормально. Завтра заеду, хлеба привезу. Был сегодня занят».
Положил телефон экраном вверх. Квартира была тёплой и тихой и это было место, наконец оставленное и для меня самого.
