Две колонки
Она только что сняла сапоги и уже поставила кипятить воду в чайнике, когда вдруг в мессенджере появилось сообщение от начальницы: «Можешь завтра заменить Лену? Она слегла с температурой, а закрыть смену больше некому». Руки ещё мокрые после посуды, и экран смартфона весь в разводах. Она вытирает ладони о кухонное полотенце, берет телефон и смотрит на календарь. Завтра единственный вечер, когда она собиралась лечь спать пораньше, никому не отвечать утром сдавать отчёт, а в голове шумит.
Пишет: «Не могу, у меня» и замирает. В душе поднимается тошнотворное чувство: если откажешь значишь подвела, оказалась не такой, как надо. Она стирает написанное и коротко набирает: «Да, выйду». Отправляет.
Чайник закипает. Она заваривает себе чай, садится на табурет у окна и открывает заметку, которую называет просто «Доброе». Уже стоит сегодняшняя дата и строчка: «Закрыла смену за Лену». Она ставит точку, добавляет небольшой плюсик будто маленькое равновесие.
Эта заметка с ней почти год. Начала её ещё в январе, когда после праздников стало особенно пусто и хотелось убедиться: дни не исчезают даром. Тогда она записала: «Подвезла Галину Николаевну до поликлиники». Галина Николаевна с пятого этажа спускалась медленно, с пакетом анализов, а в маршрутку садиться боялась. Позвонила по домофону: «Ты же на машине, довези, а то опоздаю». Она отвезла, подождала в машине, пока та сдаст кровь, отвезла обратно.
По пути домой раздражение скребло изнутри: она и так опаздывала на работу, а в голове звучали чужие жалобы про очереди, врачей. Стыдно было злиться. Она сглотнула раздражение, заглушила его крепким кофе на автозаправке. В заметку строчку добавила осторожно, будто в этом поступке не было усталости и раздражения.
В феврале сын уехал в командировку, привёз к ней внука на выходные. «Ты ведь всё равно дома, тебе не сложно», не спрашивая, а сообщая. Внук хороший, шумный всё «давай», «посмотри», «поиграем». Она любит его, но к вечеру руки дрожат от усталости, в голове звон как после дискотеки.
Когда он уснул, она перемыла за ним посуду, собрала по комнате игрушки которые утром внук снова вывалил из коробки. В воскресенье сын приехал, а она честно сказала: «Я устала». Сын только рассмеялся: «Ну ты же бабушка», и чмокнул в щёку. В заметке появилась запись: «Посидела с внуком два дня», рядом нарисовала сердечко чтобы не было похоже на «надо».
В марте звонит двоюродная сестра: «Выручай, денег не хватает до зарплаты, на лекарства…» Она переводит ей деньги, не спрашивает, вернёт ли. Потом вечером сидит на кухне и считает, как дожить до аванса, отказывает себе в новом пальто старое уже вытерлось на локтях, а купить другое теперь уже не по карману.
В заметке «Выручила Ирину». Не написала: «Отложила своё». Считала, что про себя записывать стыдно.
В апреле на работе молодая сотрудница, вся в слезах, закрылась в туалете: бросил парень, никому, мол, не нужна… Она постучала: «Открой, я рядом». Потом они долго сидели на лестнице, где пахло сырой краской после ремонта, и она слушала уговоры об ушедшем счастье, пока не наступили сумерки и пришлось пропустить назначенную врачом тренировку для спины.
Дома лёжа на диване, снова чувствовала, как ноет поясница. Хотела сердиться на девушку, но злость обращалась на себя: почему не сказать «мне пора»? В заметке написала: «Поддержала Олю, выслушала её» так стало немного теплее. Опять не добавила: «Отменила своё».
В июне подвезла коллегу с сумками до дачи у той машина сломалась. Всю дорогу коллега ругалась с мужем по громкой связи, даже «спасибо» толком не сказала, была ли поездка ей удобна не поинтересовалась. На даче та мигом вытащила баулы: «Ну всё, спасибо, ты же мимо ехала». Но мимо не было она возвращалась обратно через московские пробки, а домой попала ещё позже, не успела заехать к маме мама потом обиделась.
В заметке лаконично: «Подвезла Надю на дачу». Слово «мимо» в душе отозвалось неприятно, долго смотрела на экран телефона пока не погас.
В августе ночной звонок от мамы: тонкий встревоженный голос: «Плохо мне, давление скачет, страшно…» Накинула куртку, вызвала такси и проехала сквозь сонный город. У мамы духота, на столе тонометр, таблетки рассыпаны по блюдцу. Измерила давление, дала лекарство, посидела рядом, пока мама не заснула.
Наутро уставшая поехала на работу. В метро закрывались глаза боялась проспать станцию. В заметку добавила: «Ночью была у мамы», сначала поставила восклицательный знак, потом удалила слишком отчаянно звучало.
К осени список вырос и напоминал собой длинную бесконечную ленту. Чем длиннее был этот перечень, тем чаще ощущала: будто не живёт, а заполняет ведомость. Словно любовь выдаётся по расписке, которую надо предъявить, если вдруг попросят отчёт: «А ты что-то делаешь?»
Она пыталась вспомнить, появлялось ли в списке что-то ради себя самой. Не для себя, а во имя себя. Нет всё про других, про их боли, их просьбы. Собственные желания казались шалостью, которую лучше спрятать.
В октябре случился эпизод вроде бы тихий, но оставивший царапину. Пришла к сыну передать ему распечатанные документы, он искал ключи, говорил по мобильному, внук носился кругами: «Хочу мультики!» Сын прикрыл трубку: «Мам, можешь ещё заехать в магазин? Нам хлеб и молоко, не успеваю».
Она пробует сказать: «Мне бы тоже отдохнуть». Сын даже не обернулся, пожал плечом: «Ты же всегда можешь». И вернулся к разговору.
Эти слова как печать. Не просьба приказ. В груди что-то закипает, вместе с усталостью стыд: стыдно признаться, что не хочется быть удобной.
Всё равно зашла в магазин. Купила хлеб, молоко, ещё яблоки внуку на перекус. Принесла пакеты, услышала: «Спасибо, мам». Это «спасибо» прозвучало ровно, без эмоций как запись в тетрадь. Она привычно улыбнулась и ушла домой.
Дома снова открыла «Доброе» и набрала: «Купила сыну продукты». Долго смотрела на строчку пальцы дрожали не от усталости, а от злости. Вдруг поняла: список перестал поддерживать скорее стал поводком.
В ноябре записалась к врачу: спина уже болела так, что тяжело стоять на кухне. Через «Госуслуги» выбрала приём в субботу утром чтобы не отпрашиваться. В пятницу мама позвонила: «Ты завтра придёшь? Мне надо в аптеку, да и вообще, я одна…»
«Мам, у меня приём у врача».
Мама замолчала, потом тихо:
«Ну ладно. Значит, не нужна я тебе».
Эта фраза всегда работала. Обычно она сразу начинала оправдываться, обещала, переносила свои дела. Уже привычно открыла рот, чтобы сказать: «После приёма заеду» но остановилась. Устала, словно впервые поняла: её жизнь тоже имеет вес.
Тихо проговорила:
«Мам, я приеду после обеда. Мне важно попасть к врачу».
Мама вздохнула, как будто её выставили на холод:
«Ладно», коротко, обиженно, с привычной тенью давления.
Ночью долго не спала: снилось, будто бежит по длинному коридору с папками, а двери закрываются за ней. Утром сварила себе кашу, выпила лекарства, что давно пылились в аптечке, и ушла на приём. В поликлинике сидела в очереди, слушала разговоры чужих бабушек про анализы и пенсии, а думала не о диагнозе, а о том, что сейчас делает что-то для себя, и от этого ей тревожно.
После врача заехала к маме, купила лекарства, поднялась на третий этаж. Мама встретила молча, потом спросила:
«Ну что, сходила?»
«Сходила. Мне надо было», отвечала без оправданий.
Мама посмотрела внимательно будто впервые увидела не функцию, а человека. Потом отвернулась и ушла на кухню. По дороге домой у неё внутри поселилось странное облегчение не радость, а свободное пространство.
В декабре, к концу года, она поймала себя на мысли, что ждёт выходных не для отдыха, а как возможности. В субботу сын снова написал: «Можешь забрать внука на пару часов? Нам по делам». Руки сами тянутся печатать «да».
Сидит на краю кровати, телефон тёплый в ладони, в комнате тишина. Планировала поехать в центр, в музей, на выставку, которую откладывала давно. Хотела просто бродить среди картин, чтобы никто не спрашивал, где лежат носки и что купить на ужин.
Пишет: «Сегодня не могу. У меня свои планы». Отправляет, переворачивает телефон экраном вниз, чтобы легче было ждать.
Ответ приходит быстро: «Ну ладно». Потом: «Ты что, обиделась?»
Она сдерживает себя, не объясняясь. Может, хотелось бы всё изложить: что тоже устала, что ей надо пожить. Но знает: длинные объяснения это уже торговля собой, а она не хочет торговаться за себя.
Коротко: «Нет. Просто мне важно». И точка.
Собирается спокойно, как на работу: проверяет утюг, закрывает окна, берет кошелёк, карту, зарядку. На остановке, стоя среди людей с сумками, ощущает: сейчас никого не надо спасать. Непривычно, но не страшно.
В музее ходит медленно смотрит на лица на портретах, руки, свет в окнах картин. Учится быть внимательной не к чужим желаниям, а к своим. Пьёт кофе в буфете, покупает открытку с репродукцией кладет в сумку. Карточка шершаво приятно ощущается между пальцев.
Дома телефон так и остаётся в сумке. Сначала снимает пальто, вешает на вешалку, моет руки, ставит чайник. Садится, открывает заметку «Доброе», листает вниз, до сегодняшнего дня.
Долго смотрит на пустую строку, потом прибавляет «плюс» и пишет: «Сходила одна в музей. Не взяла чужую просьбу вместо своей жизни».
Задумывается: слова вышли слишком громкими, словно кого-то обвиняют. Стирает, оставляя проще: «Сходила одна в музей. Позаботилась о себе».
И впервые делает то, о чём раньше не думала: в начале заметки ставит две колонки «Для других» и «Для себя».
В «Для себя» пока только одна запись, но она смотрит на неё и чувствует, как выпрямляется что-то важное внутри, будто позвоночник. Не надо никому доказывать, что хорошая. Надо помнить, что она есть.
Снова вибрирует телефон. Не спешит брать. Наливает чай, делает глоток и только потом смотрит.
Мама пишет: «Как ты?»
Она отвечает: «Всё нормально. Завтра заеду, привезу тебе хлеб». И дописывает, перед тем как отправить: «Сегодня была занята».
Отправляет, кладёт телефон рядом, экраном вверх. В квартире тихо, и тишина эта не давит а будто место, которое наконец появилось для неё.
