Было это ещё в те времена, когда по улицам зимнего Ленинграда гуляли метели, а в воздухе перед Новым годом витал особый запах хвои и мандаринов. С мамой мы после работы зашли в «Детский мир» на Невском вроде бы всего-то за ёлочными игрушками или золотистым дождиком, но глазам моим вдруг открылось чудо: на вешалке висело красное шерстяное платье с синей окантовкой по подолу и на рукавах. Казалось, оно сияло среди прочей детской одежды всё внутри сразу потеплело. Я напросилась у мамы примерить его, и словно волшебство платье село по мне как влитое, будто бы мастер в какой-нибудь швейной артели шил его специально для меня.
В голове у меня уже начали рисоваться картинки: вот приду я на школьный утренник, а Володя мальчик, который мне тогда страшно нравился увидит меня в этом наряде… И вдруг захочется мне плакать и снимать платье не хочется, так оно мне приглянулось.
Мама, увидев моё отчаяние, вздохнула: Ну что с тобой делать, Машенька… Скоро зарплата, давай купим тебе это платье. Слов нет, как я тогда радовалась летела домой, казалось, сама весна пришла посреди зимы.
Квартиру мы украсили, нарядили искусственную ёлочку на табуретке. Только вот в холодильнике осталось лишь немного льда да кусочек сливочного масла. Денег не было, всё на платье ушло. Ждали мамину зарплату как чуда. В советское время, сами знаете, даже 31 декабря работали, хоть пораньше отпускали.
Вернулась мама с работы расстроенная денег не дали, задержали. В её глазах стояли слёзы, в голосе звучала горечь и больше всего стыд за то, что я останусь без настоящего новогоднего стола.
А я, если честно, совсем не расстроилась. Настроение было настоящее праздничное, ведь впереди вечерний «Голубой огонёк» по одной из двух программ телевизора. Мама отварила картошку, щедро сдобрила сливочным маслом, натёрла морковку и посыпала сахаром и всё, больше у нас ничего не было к столу.
Сели мы с мамой за стол, и мать вдруг не выдержала расплакалась. Я стала её обнимать и незаметно сама разрыдалась, не из-за скудного угощения, а от жалости к маме, до рези в груди.
Улеглись потом под одним тёплым шерстяным одеялом, прижались друг к другу и смотрим вместе праздничный концерт по телевизору, чувствовали всё равно праздник.
Когда часы на Спасской башне пробили полночь, на лестничной площадке раздался шум: соседи вышли поздравлять друг друга, бокалами тукали, песни выводили. Только мы с мамой сидели вдвоём и никуда не выходили.
Вдруг раздался звонок в дверь настойчивый и в новый год не к месту. Мама пошла открывать и за дверью оказалась тётка Вера, наша соседка с пятого этажа та самая, что всегда ругается на детей за крики во дворе, за то, что подъезд не вымыт, и вообще из вредных бабушек.
Я не слышала, о чём они переговариваются, только вижу, как тётка Вера прошла в комнату, взглядом окинула наш праздничный стол и с молчаливым фырканьем ушла.
Через минут двадцать в дверь уже не звонили, а колотили кулаком. Мама пошла открывать, и тут буквально ввалился Вера Ивановна с двумя пакетами, из которых так и сыпались чудеса баночки с салатами, колбаса «Докторская», банка солёных огурцов, половина варёной курицы, конфеты, да и бутылку шампанского принесла, и, главное, несколько мандаринов!
Увидев это, мама опять расплакалась, но плакала уже иначе. Тётка Вера, крепко приобняв маму за плечи, назвала её дурочкой, вытерла слёзы своим старым вязаным рукавом и, пробормотав что-то вроде «не теряйся, подруга!», ушла к себе.
После того Нового года Вера Ивановна по-прежнему командовала в нашем дворе и подъезде строгая, громкая, но, как выяснилось потом, добрая женщина. Про ту новогоднюю ночь она не вспоминала никогда.
А спустя много лет, когда всей дворовой семьёй мы провожали тётку Веру в последний путь, оказалось, что любили её по-настоящему все. Оказалось, что кому-то она помогла с ремонтом, кому-то с ребёнком посидела, кому-то продуктов принесла… Просто старой доброй соседке мы все были понемножку дети.
