Анна Петровна сидела на кухне, прислушиваясь, как на плите неспешно закипает молоко. Она уже третий раз забывала его перемешать, и каждый раз вспоминала о нём слишком поздно поднималась белая пена, убегала через край, и ей приходилось раздражённо вытирать плиту старой тряпкой. В эти минуты особенно остро ощущалось: дело вовсе не в молоке.
После того как родился второй внук, всё в их семье словно сошло с привычной колеи. Дочка стала замкнутой, всё время уставала, теряла вес разговоров почти не было. Зять приходил домой поздно, ужинал молча и сразу скрывался у себя в комнате. Анна Петровна замечала это и думала: неужели можно так оставить женщину одну с двумя малышами?
Она пыталась говорить. Сначала тихо, аккуратно намекала дочери, потом прямо, даже резко. Потом заговорила и с зятем. А потом начала замечать странное: после разговоров становилось не легче, а лишь тяжелее. Дочка тут же вставала на защиту мужа, зять хмурился, а у самой Анны Петровны на душе было такое чувство, будто она опять всё сделала не так.
В тот день она пришла к отцу Артемию вовсе не за советом просто больше некуда было идти с этой тяжестью на душе.
Я, кажется, плохая, сказала она, не поднимая глаз. Всё меня не туда заносит.
Отец Артемий сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Он положил перо.
С чего вы так решили?
Анна Петровна безнадёжно пожала плечами.
Хотела помочь… только все хуже себя чувствуют, злость какая-то в доме.
Отец Артемий смотрел внимательно, но мягко.
Вы не плохая, Анна Петровна. Вы устали. И вас тревожит эта суета, вот и всё.
Она тяжело выдохнула казалось, он точно увидел, что творится в глубине её души.
За дочку страшно, сказала она. После родов она как другая стала. А зять… махнула рукой. Как будто ничего не видит.
А вы замечаете, что он всё же делает? спросил священник.
Анна Петровна задумалась. Вспомнила, как на прошлой неделе он мыл посуду ночью, когда все спали. Как в воскресенье гулял во дворе с коляской, хотя по нему было видно только бы полежать.
Делает, сказала она неуверенно. Но всё не так, как надо.
А как надо? спокойно спросил отец Артемий.
Анна Петровна хотела сразу ответить, но вдруг поняла: не может объяснить. Только и тянулось в голове: нужно больше, чаще, внимательнее… А что именно слов нет.
Я просто хочу, чтобы ей легче было, вымолвила она.
Так вы это и скажите но только себе, тихо сказал отец Артемий.
Она удивлённо посмотрела на него.
В каком смысле?
В том смысле, что вы боретесь не за дочь, а против её мужа. А борьба рождает только усталость, для всех. И для вас, и для них.
Анна Петровна молчала долго, вглядываясь в висящую на стене икону. Потом тихо спросила:
А что же делать? Притворяться, что всё хорошо?
Нет, ответил он. Делать то, что действительно помогает. Не слова дело. Не против кого-то, а ради кого-то.
Выйдя на улицу, Анна Петровна долго шла по тусклым аллеям старой Твери, думая об услышанном. Вспоминала, как когда-то, когда дочка была маленькой, она не ругала её за слёзы, а просто садилась рядом и обнимала. Почему теперь всё иначе?
На следующий день Анна Петровна пришла к дочери без звонка. Принесла кастрюлю щей. Дочка удивилась, зять смешался.
Я ненадолго, спокойно сказал Анна Петровна. Просто помочь пришла.
Посидела с детьми, пока дочка легла поспать. Тихо ушла, никого не поучая и не влезая в их разговоры о трудностях.
Через неделю пришла вновь, а потом ещё раз через неделю.
Она и дальше замечала, что зять не совершенен, но стала видеть другое: как аккуратно он держит младшего сына, как по вечерам заботливо накидывает плед на плечи дочке, думая, что никто не видит.
Однажды она не выдержала и спросила его на кухне:
Тебе трудно сейчас?
Он даже опешил, словно такого вопроса никогда не ожидал.
Трудно, ответил после паузы. Очень.
И больше ни слова. Но с того дня что-то острое ушло из воздуха между ними.
Анна Петровна поняла: всё это время она хотела, чтобы он изменился. Но начинать надо было с себя.
Она перестала обсуждать зятя с дочкой. Если та начинала жаловаться, больше не произносила заветное «я же говорила». Только слушала. Иногда брала детей к себе, чтобы дочка могла отдохнуть. Иногда сама звонила зятю, спрашивала, как у него дела. Это давалось ей трудно проще было укорять.
Но в доме становилось тише. Не лучше и не идеальнее просто спокойнее, без постоянного напряжения.
Однажды дочка сказала:
Мам, спасибо, что ты теперь с нами, а не против нас.
Анна Петровна долго раздумывала над этими словами.
Вдруг стало ясно: примирение это не про признание вины, а про то, чтобы первым перестать воевать.
Анна Петровна всё ещё хотела, чтобы зять был внимательнее. Это желание никуда не исчезло.
Но появилось другое, важнее: чтобы в доме были мир и лад.
И теперь, когда в груди поднималась старая обида, раздражение, желание что-то резко сказать, она спрашивала себя:
К чему я больше хочу прийти: к справедливости или к тому, чтобы им было легче?
И почти всегда ответ подсказывал: как поступить дальше.
