Ольга весь день хлопотала, готовясь к своему первому Новому году не с родителями, а с любимым мужчиной: убирала, готовила, накрывала на стол. Она уже третий месяц жила с Толиком — мужчиной старше на 15 лет, некрасивым, с трудным характером и жадным до копейки, но своей любовью невольно удивляла всех вокруг. Оля старалась всем доказать, что достойна стать женой, хотя Толик лишь повторял: «Давай поживём вместе, посмотрим, не такая ли ты, как моя бывшая.» В канун праздника Ольга сама купила продукты, приготовила угощения и даже выбрала подарок, а Толик напился с друзьями и привёл в дом незнакомую компанию, которая всю ночь пила, высмеивала Олю и называла её «соседкой по постели». Под бой курантов Оля увидела истинное лицо Толика: он веселился с другими и не защитил её. Испытав полный провал в праздник, Оля с вещами ушла к родителям, где мать сказала: «Я тебя предупреждала», а отец вздохнул с облегчением. Спустя неделю Толик пришёл без стыда и начал упрекать Олю за уход, но она, наконец, сняла с себя розовые очки, послала Толика куда подальше и открыла для себя совершенно новую жизнь с Нового года.

Люди

Автор Андрей ОрловВремя чтения 4 мин.

Всю ночь Олеся будто бы парила над городом, смутно осознавая где-то далеко зимнее солнце почти не светится, а над крышами Ленинграда кружится снежная позёмка, обматывая стёкла её окна. Она собиралась к странному празднику Новому году, который, казалось, отмечается не в её семье, а в какой-то другой реальности, полной дурных загадок. Всё время скользили по полу блеклые тени её надежды: она мыла, готовила, развешивала гирлянды, пытаясь во что бы то ни стало упорядочить этот сон.

С Толиком она жила не так давно всего третий месяц, но уже чувствовала себя гостьей в его квартире на серой улице, где батареи тихонько свистели, а запах ушлого быта витал над заколоченными дверями. Толик был странным человеком: лет на пятнадцать старше, вечно вспоминал свою бывшую жену где-то в Сызрани, откуда лишь шли алименты, да вечерами уходил в холодные питерские дворы пить с друзьями под вонючий самогон. У Толи всегда не хватало денег; если и появлялись какие рубли, то только на бутылку и новую куртку для себя. На вид он был, прямо скажем, чудовищем: кривой нос, уставшие глаза, упрямый подбородок. Даже кот у него боялся заходить в комнату. Но Олесе казалось, что в этом Чудо-Юде есть особое волшебство.

Целых три месяца она надеялась, что он разглядит её: терпеливую, работящую, какую искали только в наших северных краях. Толик говорил: «Давай поживём посмотрю, какая ты хозяйка. А вдруг такая же вредная, как Марфушка». Кто такая Марфушка бывшая Толика для Олеси оставалось вечной тайной, окутанной метелью молчания. Она старалась молчать, гладить ему рубашки, не ругаться, даже когда он приносил домой запах чужой водки и своих горьких слов, продукты покупала на собственные деньги, рубли оставляя на старой шкатулке. Даже к новогоднему столу готовила только за свой счёт, и купила ему в подарок новенький мобильник чтобы этот заблудший петушок мог звонить ей из любого бара.

Пока она всё это устраивала, Чудо-Толя тоже готовился к празднику по-своему. Вышел к белым ночам с приятелями, напился горькой и вернулся под утро весёлый, как волк. И объявил в голос: «Сегодня будут гости пацаны и девки с работы!». Она никого не знала, но кивнула, мол, всё устроим. До боя курантов оставался час, когда в их квартиру будто ворвалась толпа из сна: хриплые мужики, нарумяненные бабы все весёлые, странные, непонятные. Олесе казалось, что это не её праздник, а чей-то чужой маскарад. Её никто не видел, никто не слышал она была как пустое место за столом.

И вот за несколько минут до Нового года Олеся подошла наполнить бокалы шампанским, как положено по-питерски, и тут какая-то размалёванная гостья спросила басом:
А это кто у нас тут в халатике шмыгает?
Это соседка по кровати, хохотнул Толик, разом стало весело всему столу, и каждый вторил его густому смеху.

Друзья ели закуски, которые Олеся готовила дрожащими руками, смеялись, шутили, иногда скользя взглядами по ней, будто она невидимка. Бой курантов встретили с анекдотами про бесплатную домработницу, умилялись Толяну мол, схитрил, кухарку подцепил. Сам Толя принялся жевать её оливье и селёдку под шубой, ни разу не встав на её сторону. В этот момент она вдруг поняла здесь её никто не ждёт, она лишь гостья в этом сне, шепчущем сквозь лёд январской ночи.

Олеся тихо собрала рюкзак в нём трещал мобильник, хлопали зарывавшиеся резинки для волос, и вышла в трескучую питерскую стужу. На набережной Невы всё было как в акварели: дома стояли молча, снег скрипел, где-то далеко маячил пустой мост. Дошла до родительского дома, тихо вошла, и увидела: мама качает головой «Я ведь тебя предупреждала, доча», отец облегчённо вздыхает. Олеся до рассвета плакала за кухонным столом, чувствуя, как сходит с глаз мутная пелена иллюзий.

Через семь дней, будто из иных миров, Толик объявился на пороге. Глупо улыбаясь, спросил:
Ну ты чего ушла, Олесь? Обиделась? Я один тут, у меня в холодильнике мышь повесилась, а ты веселишься у мамки! Начинаешь прям как Марфушка! буркнул он, переходя от ласки к раздражению.

От наглости и бестактности она потеряла дар речи. В мыслях вспоминала, как собиралась сказать ему правду но теперь только хлопнула дверью, послав его по-русски, и поняла: с этим Новым годом в её сне начинается наконец-то другая жизнь.

Лёше было всего двенадцать, но тяжелые испытания уже закалили его детство: мать ушла из жизни, когда он был совсем малышом, а вскоре пропал и отец, оставив мальчика одного на улицах большого города. Его домом стали подворотни, мосты и промозглые лавочки вокзалов, где каждодневная борьба за еду и ночлег стала единственной школой жизни. В одну морозную зимнюю ночь, укутавшись в найденное на свалке тряпьё, Лёша искал укрытие от ледяного ветра, когда среди темных закоулков возле закрытой булочной его насторожил жалобный стон. Преодолев страх, он шагнул в переулок и увидел дрожащего от холода старика, едва живого под грудой коробок. «Пожалуйста, помоги…» – прошептал тот. Не колеблясь, Лёша укрыл его своим одеялом, а когда услышал тихую мольбу «Не уходи, только не оставляй меня», – не смог бросить незнакомца. Со всей оставшейся силой мальчик помог старику, представившемуся Иваном Сергеевичем, дойти до его небольшого жёлтого дома, согрел, выслушал рассказ о долгом одиночестве и вдруг сам впервые признался: «А у меня дома нет, я сплю где придётся». На глазах старика проступили слёзы сочувствия, и, после недолгой паузы, он произнёс: «Этот дом слишком пуст для одного. Оставайся, Лёша. Пусть немногое у меня есть, но вместе нам будет легче. Никто не должен быть в этом мире один». В ту ночь простое доброе дело навсегда изменило жизни двух потерянных людей: бездомный мальчик и одинокий старик нашли семью, тепло и надежду там, где меньше всего ожидали – доказав, что чудо возможно даже в самых суровых условиях.

Сегодня я вышла из дома сына, оставив на столе дымящийся говяжий бульон и скомканный фартук на полу. Я не перестала быть бабушкой — я перестала быть невидимкой в собственной семье. Меня зовут Мария. Мне шестьдесят восемь, и последние три года я молча вела хозяйство своего сына Жени — бесплатно, без благодарности и остановок. Я — тот самый «коллектив», о котором все говорят с теплотой, но сейчас старшие в семье просто обязаны тянуть лямку молча, без права на слово. Я выросла во времена, когда разбитые коленки были нормой, а лампа у подъезда означала: пора домой. Когда я воспитывала Женю, ужин был ровно в шесть. Что поставили — то и ели. Без «бережного родительства» и психологических мастер-классов — была только ответственность. Было не идеально, но дети росли самостоятельными, умели терпеть отказ и уважали чужой труд. Моя невестка Лена — не плохой человек. Она нежная и заботливая мама для восьмилетнего Саши, но очень боится — боится этикеток на продуктах, боится ошибиться, быть осуждённой в интернете и «сломать» индивидуальность сына. Из-за этого Саша теперь — король квартиры. Он умный и добрый по настроению, но никогда не слышал «нет», чтобы не устроить переговоры. Сегодня вторник — мой самый долгий день. Я пришла до рассвета, чтобы проводить Сашу в школу: оба родителя пашут на работах, оплачивая шкафы с органическими чипсами и машинами своего отсутствия. Я выстирала бельё, выгуляла лабрадора, навела порядок на кухне, где дорогой экопродукт соседствует с тем, что я покупаю на пенсию. Мне хотелось домашнего уюта — я четыре часа тушила старую добрую говядину с картошкой и морковкой, наполняя дом запахами детства. Женя и Лена вернулись поздно, глаза — в телефоне, обсуждают сроки. Саша — на диване, светится от планшета, в наушниках — чужой голос комментирует игру. «Ужин готов», — говорю, ставлю блюдо на стол. Женя сел, не отрываясь от экрана. Лена поморщилась: — Мы стараемся меньше есть красного мяса… И морковь здесь обычная? У Саши же чувствительность… — Это ужин, — сказала я, — настоящая еда. Женя позвал Сашу. Ответ с дивана: — Нет! Я занят! В мое время экран бы потух сразу. Сегодня — никто не реагирует. Лена идёт уговаривать. Осуждение, торг, обещания, объятия. Саша входит с планшетом, смотрит на еду и отодвигает тарелку: — Фу! Я хочу наггетсы! Женя молчит. Лена уже рвется к морозилке. И тогда что-то внутри меня сломалось — не злость, а печаль. — Сядь, — говорю я. Лена остановилась. — Или ест, что на столе, или уходит из-за стола, — спокойно сказала я. Женя, наконец, поднял глаза: — Мама, не начинай. Мы устали. Не стоит травмировать ребёнка. — Травмировать? Вы считаете, что отказать в наггетсах — это травма? Вы учите его, что все должны плясать под его дудку. Что чужой труд ничего не значит. — Мы за мягкое воспитание, — холодно сказала Лена. — Это не воспитание. Это — сдача позиций. Вы боитесь ребёнкиных слёз и сделали его центром мира. Я здесь не семья, а бесплатная прислуга. Саша закричал и бросил вилку. Лена бросилась успокаивать его. — У бабушки просто трудный день, — говорит она. В этот момент я всё поняла. Сняла фартук, положила рядом с нетронутым ужином. — Вы правы. Мне тяжело. Тяжело видеть, как мой сын стал наблюдателем у себя дома. Как ребёнка не учат границам. Как меня здесь не уважают. Я взяла сумку. — Ты уходишь? — удивился Женя. — Ты же должна завтра с Сашей сидеть. — Нет. — Ты не можешь просто вот так уйти! — Могу. Я вышла в ночной подъезд. — Мы нуждаемся в тебе! — настойчиво крикнула Лена. — Семья должна помогать! — Семья — это уважение, — ответила я. — Здесь больше не семья, а окно обслуживания. И оно закрыто. Я уехала в парк. В темноте, распахнув окна, я вдыхала запах дождя и травы. И вдруг увидела их — крошечные светлячки в высокой траве. Когда Женя был маленьким, мы их ловили на ладонь, любовались и отпускали. Мы учили его: красоту нельзя держать силой. Я сидела, смотрела, как они танцуют. Телефон вибрировал в сумке: извинения, обвинения, жалость. Я не отвечала. Мы перепутали: мы думаем, что даём детям всё, а на самом деле отдаем себя. Променяли присутствие на экраны, воспитание — на удобство. Боясь не понравиться ребёнку, не вырастим сильного человека. Я люблю внука — и позволю ему ошибаться. Я люблю сына — и дам ему учиться. И впервые за много лет я люблю себя — я поеду домой, сяду спокойно ужинать… и дам светлячкам свободу. Семейная деревня закрыта на ремонт. А когда откроется — вход будет только по уважению.