Зима 1987 года — это не та зима, когда вспоминают морозы, а та, когда помнят очереди: снег по колено, а город уже бодрствует. В пять утра у часовой «Продуктовой» ещё темно, а очередь — уже есть. Никто не знает, что сегодня привезут: то ли мясо, то ли молоко. Все стоят с пустыми бутылками, в тяжелых пальто, с усталыми лицами. Шаг за шагом, словно так стояли всю жизнь. Мария — шестая, 38 лет, работает на швейной фабрике, встала рано, выпила кофе впотьмах, вышла тихо, чтоб не разбудить спящего мужа — может, сегодня на обед что-то появится. Очередь растёт на глазах, ведут списки на клочках бумаги, греются чаем из термоса, перебрасываются короткими, суровыми шутками. Никто не жалуется в голос: не поможет. Вдруг Мария замечает: у стены стоит тётя Валерия — соседка, недавно овдовела, хрупкая, в тонком платке и ветхом пальто, заметно дрожит от холода. Мария зовёт её, уступает своё место, а сама уходит в конец очереди. Люди понимают молча: только кто-то шепчет «пусть станет вперёд, мамочка». Проходит сорок минут — открывают «Продуктовую», а молоко и яйца достанутся лишь первым двенадцати. Мария понимает: ей сегодня не достанется, но рада за тётю Валерию. Та тоже не хочет брать чужое место, зовёт Марию обратно: «Ты молодая, тебе нужней!» — но Мария отказывается, предлагает — если что, всё поделят. К кассе подходит — осталось только одно: молоко, несколько яиц, кусочек мяса. «Делим пополам», — говорит Мария. Продавщица видит их озябшие руки, понимает — тихо достаёт последние припасы из-под прилавка: «Так будет честно, чтобы обе ушли не с пустыми руками». Они забирают продукты, выходят — снег идёт, очередь редеет. История эта не разошлась по всему городу, а стала памятью для тех, кто тогда стоял в той зимней очереди у «Продуктовой». Потому что в те годы очереди были не только за едой — они были о людях, о взаимопомощи, о том, что самая настоящая человечность никогда не исчезала, даже среди дефицита. Если эта история напомнила вам что-то своё — напишите в комментариях. Некоторые истории достойны лишь того, чтобы передаваться дальше.

Зимой 1987 года люди в нашем районе уже не обсуждали мороз все говорили о длинных очередях. Снега было много, но город всё равно просыпался раньше снега. В пять утра у закрытого гастронома на улице Горького фонари были погашены, а очередь уже собралась.

Никто толком не знал, что сегодня подвезут. Кто-то слышал, что должны дать мясо и молоко. Люди стояли, обгоняя сон, с пустыми бутылками в авоськах, в тяжелых ватниках и с усталыми лицами. Становились друг за другом спокойно, будто всегда так жили.

Я пришёл шестым. Мне тогда было тридцать восемь, работал на швейной фабрике. Завёл будильник на четыре тридцать, выпил наспех чай при выключенном свете и тихо вышел из квартиры, чтоб не разбудить жену и сына. Жена осталась дома, надеялась, что сегодня удастся купить что-то вкусное к столу.

Очередь быстро росла. Кто-то писал список на клочке бумаги. Кто-то держал номера в голове. Другие уходили домой погреться и возвращались. Чай из термоса шёл по рукам. Кидали друг другу короткие, сухие шутки, чтобы не замерзнуть и не пасть духом. Жаловаться никто не стал не помогло бы.

Где-то ближе к середине очереди я увидел её.

Ближе к стене гастронома стояла сгорбленная женщина в старом, тонком пальто и с платочком, завязанным крепко под подбородком. Дрожала заметно. В руках болталась пустая сумка.

Это была баба Галя.

Я сразу её узнал. Она жила в моём доме, только подъезд другой. Месяца два как овдовела муж её умер внезапно, с тех пор Галя почти перестала появляться на улице. Сегодня вот стояла одна, не поднимая глаз.

Баба Галя! окликнул я.

Она с трудом вскинула голову, удивившись знакомому голосу. Улыбнулась неловко.

Я посмотрел на свою позицию был шестой. Потом на ряд, где стояла старая женщина. Она стояла пятнадцатой.

Давайте, идите ко мне вперёд. Вам здесь нельзя мёрзнуть.

Она замотала головой, хотела возразить, но я уже подвинулся, уступил место. Остальные молча кивнули, кто-то пробормотал: «Пусть идёт, мамаша». Баба Галя стала шестой, а я отправился назад, где она стояла.

Минут через сорок очередь чуть сдвинулась. Открыли гастроном. Как всегда, известие пришло без обиняков: «Молоко и яйца только первым двенадцати!»

Я молча прикинул понимаю, что ничего мне не достанется. Но рад был, что хотя бы баба Галя получит домой что-то существенное.

Она вдруг повернулась ко мне:

Куда пошёл? Возвращайся, это ведь твоё место было. Я старуха, мне многого не надо. А тебе семью кормить!

Нет, Галя Ивановна, стоите спокойно, всё правильно. Мне ещё перепадет как-нибудь, не пропаду.

Милок, иди на место! Не буду я тут стоять за тебя.

Окружающие молча смотрели на нас с удивлением и даже уважением. Сытых среди нас не было, делиться было некогда и не с чем, и такие случаи всё реже встречались даже в очередях.

Я подошёл к ней ближе и крепко взял за локоть:

Баба Галя, никуда не уходите. Давайте стоять вместе. Получим, что дадут, поделим пополам. Главное, чтобы обе не ушли с пустыми руками.

Она только кивнула. Мы прижались друг к другу, больше чтобы согреться, чем разговаривать. Стояли так до самой кассы, оба мелкие, оба усталые, но держались за руки.

Когда дошли до продавщицы, осталась последняя порция: молоко, несколько яиц и небольшой кусочек мяса. Я без лишних слов сказал:

Разделите нам пополам, пожалуйста.

Продавщица с минуту смотрела на наши покрасневшие от холода руки, на то, как держим друг друга, будто самое важное не уйти обеим ни с чем. Потом она сняла весы, прикрыла немного окошко, чтобы никто больше не видел, и достала из-под прилавка ещё одну бутылку молока, отложенную на «особый случай». Положила молча к нам в сумку.

Мясо разрезала пополам, разделив по кусочку, авоськи туго завязала.

Так будет честнее, тихо сказала она. Чтобы всем хватило.

Я хотел что-то ответить не смог. Баба Галя едва слышно поблагодарила: «Дай Бог вам здоровья», её слова утонули в шуме магазина.

Идите, отогревайтесь наконец, махнула рукой продавщица.

Мы вышли на улицу, не оборачиваясь. Легко падал снег. Очередь почти исчезла. Люди молча наблюдали наш разговор, но запомнили. Никто не сказал ни слова, но это что-то значило.

Об этой истории знали немногие только те, кто стоял утром у гастронома в тот морозный день. Случай дошёл до нужных людей до тех, кому важно было не чувствовать себя одному в трудный час, пусть и молча.

Потом эта история обижалась по району, в простых разговорах: «А знаешь, что однажды в очереди случилось?» Так обычно всё и начиналось. Никто не делал из этого большого рассказа. Просто воспоминания.

Потому что в те годы очереди были не только о еде, а о людях о доброте, взаимовыручке, о том, как можно уступить место старенькому, помочь чужому человеку, согреться в компании молчаливых соседей. Как из общего недостатка можно сложить что-то похожее на нормальность.

История Гали и меня только одна из многих. Такого хватало по всей Москве и в других городах, у многих гастрономов, ранним зимним утром. Не всегда конец был счастливым, но подобных историй хватило, чтобы остаться в памяти.

Иногда, когда заканчивается всё деньги, продукты, силы только человечность остаётся бесконечной. Мне тогда стало ясно: это главное, чем нельзя поступаться никогда.