Забираю пятилетнюю дочку из детского сада в самом центре Киева вечер звенит неоновыми троллейбусами и разлившимся в лужах майским светом. Вдруг она смотрит на меня огромными синими глазами и шепчет сквозь задумчивость:
Папа, почему сегодня меня не забрал Новый папа?
До сих пор я верил, что знаю свою жену. Десять лет как один странный, удушливо-прекрасный сон, в котором у нас родилась дочь Даша и мы вместе лепили что-то похожее на жизнь из ничего, из украинских гривен и надежды, из серых девятиэтажек. Но в этот взгляд дочери, наполненный удивлением и невинной мудростью сна, всё вдруг перевернулось. Я увидел перед собой нежену а какой-то двойник с её лицом и чужими мыслями, и прислушался: а вдруг она всегда была незнакомкой?
Познакомились мы с Вероникой десять лет назад на дне рождении Жени в чужом облупленном киевском квартире, где молодость разливали вместе с полусладким вином. Она тогда стояла у туманного окна, и я помню её смех далёкий, будто бы сквозь ватные стены этого сна. Я был тогда неуклюжим айтишником, чуть ли не в растянутом свитере, а она преобразовывала комнату лишь женским присутствием. Как она заметила меня загадка.
Говорили всю ночь: об украинской музыке, дешёвых электричках до Одессы, школьных шалостях в дворах. Странное чувство словно впервые в жизни тебя кто-то разглядел, не пропустил мимо глаз, зацепил как заклинание. Через год мы уже венчались босиком на берегу Днепра у неприметной церкви. Мне тогда казалось, что выиграл украинскую национальную лотерею.
Когда Даша родилась пять лет назад, весь мир ёкнул будто старый киевский лифт. Этот маленький человечек ворвался в наши сны, и я никогда не чувствовал себя одновременно таким потерянным и таким целостным.
Я помню: Вероника впервые берёт её на руки и шепчет обещания научить любить дождь, рассказывать сказки о котах-казаках, прятаться от грозы на кухне. Помню кормления ночью, когда мы оба падали с ног от усталости и из нежности пели ей колыбельные.
Вероника через полгода вернулась в свой маркетинговый отдел в новый небоскрёб делового центра, где важные люди внезапно спорят о билбордах и рисуют мир ценниками в гривнах. Я всегда её поддерживал ведь она и правда могла всё.
У меня работа тоже не с девяти до шести вечно сдвинутые дедлайны, дымящийся ноутбук на коленях. Но мы выкроили свою обыденную рутину: Вероника почти всегда забирала Дашу из сада, я позже возвращался, мы ужинали под мелодию мультиков, вместе купали дочку, читали ей сказки Гоголя. Привычная счастливая жизнь.
Мы не ругались разве что по-украински мило препирались: кто снова забыл молоко, зачем покупать новую машину, почему опять гора немытой посуды. Всё это не вызывало сомнений в прочности наших снов.
До того самого четверга. До этого звонка в офисный полумрак где текут вены проводов, где пахнет кофе и печатью:
Привет, милый, Вероника вздыхала так, будто бежала по ступеням, Ты выручишь? У меня сегодня совет директоров, никак не могу уйти. Заберёшь Дашу, а?
Три пятнадцать. Если выйду сейчас успею.
Конечно, не вопрос!
Отпросился срочно, выехал сразу. В детском саду Даша вспыхнула радостью: маленькие белые кроссовки по скользкому коридору, руки обнимают за шею, счастье, пропитанное сырыми стенами и ароматом компота.
Папа! визжит она, смеётся во сне.
Помогаю натянуть розовую куртку с медвежатами, она бросает короткими фразами что-то про Соню и драку в песочнице, я только улыбаюсь, греюсь её детской болтовней.
И вот наклоняет голову и спрашивает:
Папа, почему Новый папа меня не забрал, как обычно?
Мои пальцы замирают на молнии.
Новый папа? Какой ещё новый папа, доченька?
Она глядит так, будто я протер глаза не оттуда.
Ну, Новый папа всегда забирает меня к маминому офису, а потом мы с ним гуляем. В прошлый четверг он водил меня в киевский зоопарк смотреть на слонов. Он часто приносит мне печенье и говорит, что я умничка.
В этот момент я почувствовал, будто ступаю по мягкому, качающемуся асфальту сны сплетаются в нелогичный клубок. Я замираю с улыбкой, хоть в грудной клетке сердце, кажется, упало в подвал.
Понимаю, отвечаю спокойно. Сегодня не мог прийти, зато пришёл я. Ты рада?
Конечно, смеётся она и качает головой. Мне вообще странно звать его папой, хотя он меня просит. Я просто называю его Новый папа так веселее.
Весь путь обратно до дома я слушаю её рассказы о пані Сніжане, которая учила их рисовать жирафа и про новую фирменную лепку из пластилина и не слышу ничего. В голове звенит одно: кто такой Новый папа? И с каких пор Вероника таскает Дашу в свой офис с этим человеком? Почему мне не сказала ни слова?
Дома разогреваюсь на автопилоте: жарю куриные наггетсы и отвариваю макароны, помогаю собрать пазл. Руки заняты, разум далеко будто выдернут из этого мира.
Ночью лежу возле Вероники кажется, ей снятся абсурдные дороги, лунный свет падает через шторы, я смотрю в бездну потолка. Почему не пробуждаю её, не спрашиваю? Может, мне ищется ещё подтверждение, чтобы не обвинять понапрасну. Может, я боюсь услышать правду чужих снов.
С утра решаюсь: венчанный страх дрожит внутри. Беру больничный сказав начальнику, что у меня жуткое отравление. Около полудня паркуюсь напротив детсада и сижу, как шпион из анекдота, наблюдаю за дверью Вероника якобы вновь должна забирать дочку в три.
Но когда дети выбежали к Даше подошёл не женский силуэт, а мужчина. Молодой, в свежеуложенной причёске, в светлой рубашке и длинном пиджаке. Его лицо узнаю из далёких корпоративных фото: это Слава, секретарь Вероники.
Я хватаю телефон; снимаю всё дрожащей рукой, словно сны осыпаются на стекло. Хочется выбежать и спугнуть его прочь, но держусь, собираю улики. Слава ведёт Дашу легко, будто бы она совсем его родная.
Следую за ними вдоль забитой улицы они едут в стеклянную башню Вероники в центре Киева, паркуются в подземном паркинге, поднимаются на лифте, словно призраки офисного сна. Жду пять минут, потом десять. Не выдерживаю и вхожу длинный пустой холл, только умывальница да ворох забытых детских игрушек.
Даша сидит в кресле, обнимая плюшевого ёжика.
Папа! Сияет.
Я присаживаюсь рядом:
А где мама и этот дядя?
Они вон там, указывает на запертую дверь. Велели мне ждать тихонько.
Сиди тут, милая. Я сейчас.
Ноги ватные, но я вхожу без стука. Внутри, обнявшись, стоят Вероника и Слава. Они целуются будто в замедленной пленке. На секунду всё замирает, время плывёт странными пузырями. Я подхожу ближе и ледяным голосом спрашиваю:
Какого чёрта, Слава, ты делаешь с моей женой? С какого перепугу разрешил себе, чтобы моя дочь называла тебя папой?
Слава опускает голову. Молчит.
Лицо Вероники белеет:
Слава, что ты ей говорил?
Я смотрю сквозь Веронику, будто бы на бесконечные мосты за окном:
Не притворяйся! Всё это время ты разрешала ему ходить за Дашей, приводить её сюда, рассказывать, что он папа, гулять в зоопарке. А теперь я вижу, что вы спите вместе?
Илья, прошу Вероника уже плачет. Я не знала, что он ей говорит это. Клянусь, я не командовала Всё совсем не так
Не смей рассказывать мне сказки. Это именно то, как это выглядит. Ты устраивала роман с секретарём и впутывала в это нашу дочь!
Она клянётся, говорит про усталость, про ошибки, про то, что ей не хватало тепла. Про всё, что всегда говорят в таких снах.
А Слава стоит, не моргая, как телезритель мелодрамы.
Я смотрю на него откровенно:
Ты впутал сюда ребёнка. Пятилетнюю дочку. Как человек может так?
Вероника пытается дотронуться до меня:
Мы справимся ради Даши
Я выхожу из-под её руки:
Нет. Всё. Это конец.
Ты не можешь
У меня и раньше не было такого твёрдого решения.
Вырываюсь обратно. Беру Дашу за ладошку, мы вырываемся в сумерки весеннего Киева, она спрашивает, почему у меня такие серьёзные глаза. Я улыбаюсь и обещаю ей тёплый ужин и папин вечер.
Ничего не в порядке.
С утра я нанимаю адвоката, подаю документы на развод и опеку. Исчезаю в бумажной круговерти украинского суда. Через месяц выясняется камеры с детсада и офиса подтверждают: Слава таскал Дашу регулярно, все сторожа думали, что так и должно быть. У Верховного суда нет сомнений. Вероника теряет право основной опеки за халатность и роман, её допускают к дочери только с надзирателем, раз в две недели.
Вскоре о романе узнают в её компании внутри недели увольняют Веронику и Славу: корпоративная мораль, даже в снах, бывает безжалостной.
Я плачу иногда ночью, когда Даша уже спит, потихоньку, чтобы никто не видел. Я любил Веронику всеми снами и силами. Верил, что мы состаримся вдвоём под киевскими каштанами. А она выбрала мальчика из офиса и впустила его в дом через ключи к вере ребёнка.
Теперь весь мой фокус Даша. Я клянусь вырастить её сильной, доброй, чуть мудрее этих взрослых, что так легко разрушают детские миры. Я всегда буду рядом пусть никто и ничто не убедит её, будто она не самая главная.
Вероника иногда видится с дочерью на этих редких, неуютных визитах мы встречаемся на семейных праздниках и школьных утренниках, улыбаемся прилично и скупо, делаем вид, будто всё нормально ради Даши.
Прошло время Искать новую работу Вероники как искать в мутной воде отражение; она пишет мне огромные смс ночью и умоляет о прощении, но я не могу. Может, никогда не смогу.
Но мы сидим иногда все вместе за одним столом ради дочери. Притворяемся на показ, что мы всё ещё семья хоть на минуту. Дети заслуживают узнать, что любовь бывает, даже если взрослые уничтожили свой союз. Даже если кто-то всё спалил до пепла.
Я не знаю, что уготовила мне реальность. Не уверен, что научусь доверять. Каждая мысль о новой любви утомляет. Но я точно знаю: никому не позволю ранить мою дочь. Пусть в самом сюрреалистичном сне она всегда знает она важнее всего.
И если это читаешь ты, думая, что с тобой такого не будет что твоя семья защищена, что киевская крепость вашего брака не тронет никакой предательский сон будь начеку. Прислушивайся к мелочам. Замечай трещины в стенах. Задавай вопросы, доверяй интуиции иногда самые близкие несут в груди загадки страшнее любого кошмара.
Что бы сделал ты, если бы пятилетнее дитя вдруг упомянуло кого-то, о ком ты не знал? Проигнорировал бы, списал на воображение или стал бы раскапывать чужие сновидения?
Я рад, что доверился себе и пошёл до конца. В противном случае кто знает, насколько глубоко распростёрлись бы эти чужие сны под нашими ногами?
Я спас свою дочь от мира, построенного на лжи. И пусть суровая действительность киевских весен возвращается каждый раз я об этом ещё ни разу не пожалел.
