Полы сами себя не помоют
Ксения, пока Гриша на смене, за домом следить тебе, заметила Татьяна Петровна. Полы сами себя не помоют. А ужин кто делать будет? Чего сидим, кого ждем?
Я медленно погладила ладонью огромный живот семь месяцев, двойня, каждое утро начинается с того, что я пытаюсь просто подняться с постели. Поясница болит, будто кто гвоздём прижал; иногда так хочется просто лечь и не двигаться до самых родов.
Татьяна Петровна, вы смотрите, как у меня живот. Я по квартире хожу, держась за стены, а вы про ужин!
Свекровь отмахнулась, будто я пожаловалась на царапину.
Ксеня, ты беременная, а не на смертном одре. Я когда Гришку вынашивала, до последнего дня и супы варила, и сама стирала, и картошку в огороде копала. А ты всё лежишь, как барыня. Притворяешься, Ксеня, вот и всё. Хочешь, чтоб все вокруг бегали тебя жалели.
Она хлопнула дверью, оставив после себя грязную чашку и тяжёлое чувство, от которого в груди сжалось.
Вечером Гриша вернулся ближе к девяти, усталый, с потухшим взглядом. Я дождалась, когда он поест, и села рядом.
Гриша, нам надо поговорить про твою маму. Она каждый день приходит и строит меня, как школьницу. Я еле двигаюсь, а она требует, чтобы я полы мыла и борщи варила. Поговори с ней, пожалуйста.
Гриша зажмурился и вздохнул но я видела, что лезть в этот разговор у него совсем нет желания.
Ладно, Ксеня. Поговорю. Честно.
Дни шли, ничего не менялось. Татьяна Петровна продолжала заглядывать через день, проверяла полки пальцем на пыль, громко вздыхала над немытой тарелкой.
Через два месяца я родила. Два сына, оба здоровые, крикливые, с крепкими кулачками. Ярослав и Лёшка. Когда мне положили их обоих на грудь, всё остальное перестало иметь значение. Я плакала от счастья и страха, держа их обеими руками, боясь лишний раз вздохнуть. Гриша ворвался в палату, аккуратно взял Ярослава на руки и губы у него задрожали.
Ксеня… наши пацаны!
Неделя в роддоме прошла в тепле, как в коконе только мы четверо и больше ничего. Потом вернулись домой. Гриша нёс одного, я второго. Открыла дверь детской, которую мы вдвоём покрасили весной в светло-зелёный, увешали мобилями, разложили малышиные вещицы, и вдруг остановилась.
На одной кроватке лежит фиолетовый халат с вышитой монограммой. У стола для пеленания стоит раскрытый чемодан. Вторую кроватку придвинули к стене, рядом раскладушка, а на ней Татьяна Петровна в своём халате, листает журнал.
О, пришли, свекровь подняла глаза с полным спокойствием. Я тут уже устроилась пока, буду помогать вам с мальчишками.
Я стояла в дверях, прижимала Лёшку, и не могла поверить: чемодан, халат, чужие вещи там, где только на прошлой неделе лежали пелёнки. Она села в детской как у себя дома.
Медленно повернулась к Грише, который застыл в прихожей и упрямо не смотрел на меня.
Гриш, это что?
Ксеня, мама сказала, что поможет первое время, он посмотрел и тут же отвёл глаза на свою куртку. Два ребёнка, ты одна тут, я на работе. Ну тяжело же будет.
Я встряхнула Лёшку, пытаясь удержаться.
Я справлюсь. Мы сами это решали, Гриша. Обойдусь.
Татьяна Петровна уже стояла за моей спиной, тихо подошла.
Ксюш, не упрямься. Два новорожденных тяжело, ты после родов ещё ослабла. Ляг, отдохни. А я пока мальчишек покормлю, уложу. Всё нормально.
Я хотела спорить, но усталость укутала, и силы спорить исчезли. Дорога домой, двое маленьких на руках… Я отдала Лёшку свекрови и ушла в спальню, уговаривая себя, что это на пару дней.
Первые три дня и вправду всё было ничего. Татьяна Петровна вставала по ночам, готовила завтрак, молча запускала стиральную машину. Я даже начала думать, что ошибалась. Но стоило Грише выйти на работу, как квартира превратилась в казарму.
Свекровь перестала помогать, начала командовать. Я берусь кормить Лёшку тут же нависает надо мной: «Не так держишь, держи голову, что ты его тискаешь, дай воздуху дышать». Пеленаю Ярослава перепелёнывает сама: «Так скрючится мальчишка весь!» Хочу присесть после кормления из кухни голос: «Ксеня, посуда сама себя не вымоет! Хватит сидеть!»
С утра до вечера, без передышки. Не успею за одно дело замечание за другое. К сыновьям подпускала всё меньше: забирала с рук «Опять всё делаешь не так», и я ловила себя на том, что уже страшно брать детей при ней.
Неделя такого ритма и я вымоталась так, что к вечеру колени дрожали, мысли путались. Я подождала, когда Татьяна Петровна уснёт, закрыла дверь спальни и села на кровать рядом с Гришей.
Гриша, я больше так не могу, шептала, боясь, чтобы та не услышала, от этой вынужденной тишины внутри всё закипало ещё сильнее. Она меня не помогает, а изводит. Я не успеваю ни накормить, ни подержать своих детей: тут же у меня их из рук, тут же указания… Я в своём доме будто служанка всё делаю неправильно.
Гриша молчал, смотрел в потолок.
Либо она уезжает, я выдавила наконец то, что крутилось в голове недели, либо я сама уезжаю с мальчишками.
Он сел и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то невообразимое.
Ксеня, подожди. Мама хочет как лучше, она так выросла. Попробуйте поговорить? Всё-таки бабушка ей не всё равно же.
Я закрыла лицо руками, заливаясь слезами всё эти месяцы терпела, и сейчас наконец не сдержалась. Всё копилось со времён беременности: «притворяешься», «в мои годы не такое делали», и сейчас всё это прорвало.
Гриша, я неделю не могу покормить детей! я убрала ладони, по щекам текли слёзы. Беру Лёшку тут же забирает, пеленаю Ярослава перепеленывает. Я в своём доме боюсь к сыновьям подойти, ты понимаешь? Я их родила, а меня смотрят как на чужую.
В этот момент дверь тихо скрипнула, на пороге стояла Татьяна Петровна в халате, сложила руки на груди, губы поджаты.
Всё слышу, между прочим. Стены как бумага. Стыдись, Ксения. Я свой дом оставила, приехала помогать, в шестьдесят два года на раскладушке сплю, а ты истерики разводишь и мужа против матери настраиваешь. Неблагодарная!
И что-то внутри меня дрогнуло. Я увидела, как Гриша смотрит то на мать, то на меня задыхающуюся от слёз, в старой футболке, с пятнами молока, на краю кровати… И вдруг в глазах появилась решимость, которой, мне казалось, у мужа никогда не было.
Мама, тихо сказал Гриша, собирай вещи. Завтра отвезу домой.
Татьяна Петровна застыла, как памятник, лицо вытянулось:
Гришенька, ты серьёзно? Ты гонишь мать из-за какой-то…
Мама, всё серьёзно. Это наш дом, наши дети, моя жена, и мы справимся. Ты поможешь, когда попросим. Но жить ты будешь у себя.
Свекровь возмущалась до самой полуночи: собирала чемодан, хлопала шкафами, пила пустырник, сокрушалась о «сыне-изменнике» и «разлучнице-невестке». Я же сидела в спальне, кормила Ярика, и вдруг почувствовала не злость, а облегчение медленно и тяжело, будто гора опустилась с плеч.
Утром Гриша отвёз её домой, вернулся через два часа, зашёл к детям, поднял Лёшку на руки и покачал.
Справимся, Ксюш. Вместе справимся.
И мы справились. Я за несколько дней как будто выдохнула, нашла свой ритм, когда никто больше не стоял за спиной. Кормлю малышей, пеленаю, когда удобно, и квартира перестала казаться чужой. Гриша стал вставать по ночам, а по выходным гулял с двойней по двору давая мне два часа тишины. Наш мир заживал не сразу, каждый день по копеечке, но теперь каждое утро я иду к сыновьям без страха… И я понимаю: в доме должен быть мир, а чужая воля даже под видом помощи всегда чужая. И только мы сами имеем право решать, как нам жить.
