Дневник, конец ноября.
Почему-то в последние дни Рыжик совсем перестал есть то, что я ему приносила. Я прихожу на трамвайную остановку у общежития, открываю пакет котлеты, варёная гречка, куриная шкурка, всё как он любит. Но стоит мне приблизиться, как он только качает своей мордой, уши прижимает и отходит в сторону от коробки.
Ну что ты, милый, да это всё то же самое, что и Игорь Николаевич тебе приносил. Его сейчас нет, не жди, только и могу вздохнуть, руки развожу. Погладить Рыжика никто особо не рвётся он не та собака, которая подбежит и начнёт вилять хвостом. Никогда он никому не подлизывался. Пожалуй, именно это меня и подкупает характер, гордость, независимость.
На остановке, как обычно, толпится народ рабочие с завода, студенты, пара бабушек с авоськами, парочка знакомых девушек из нашего общежития. Все жмутся к одному концу платформы с другой стороны у лавки развалился Рыжик, огромный, рыжий, лохматый. У него густая шерсть, спутанная, а хвост пушистый, как у лисы.
Я издалека глядела, как остальные избегают его: даже не посмотрят, не скажут доброго слова. Только мы с Светой иногда кормили его, а остальные побаивались. Мол, злобный, злой, бешеный, гонит всех от лавки, кусается. А мне казалось наоборот: что он умен, только очень обижен на людей. Рыжик не прост явно много пережил за свои четыре собачьих года.
Подойдёт мужчина в твидовом пальто, сунет под нос свой лакированный ботинок:
Развалился тут! Дай пройти!
Конечно, Рыжик просто перевернётся на другой бок. Но если человек слишком настойчив, может и зарычать. Он не терпит грубости тогда встаёт, поджимает губы, рычит, а если не понимают может схватить за штанину. Вот и сегодня какой-то невоспитанный дядя чуть не лишился ботинка; еле увёл от него свою ногу, автобус вовремя подошёл. Сам ботинок, правда, остался на остановке, немного пострадал от зубов Рыжика, прежде чем оказался за мусоркой.
Вокруг закурили, зашушукались:
Опять он тут! Бешеный!
Надо бы службу вызвать.
Где наша администрация смотрит?
Никто ведь не спросит, почему он стал такой. Какое отношение к нему было, такое и получил.
Вечером я возвращалась домой, видела, как Рыжик считался с воронами за крошки хлеба. Он рычит на них, они кричат ему в ответ, весело спорят прямо как люди на остановке. Смешные, глуповатые существа, всегда думающие, будто могут обхитрить друг друга.
Но всё меняется неожиданно. На следующий день к остановке подошёл Игорь Николаевич новый заместитель директора на нашем заводе. Ему не повезло: машина опять ломается, каждый день он теперь на остановке столкновение с Рыжиком устраивает. Рыжик просто невыносим: из всех людей стал лаять именно на него. На других не реагирует вообще, будто их и нет.
Видно, мужчина решил испытать совет сторожа: однажды утром принёс котлету из заводской столовой и небрежно бросил к лапам Рыжика.
На тебе, ворчун, хватит лаяться.
Я с замиранием сердца наблюдала: подойдёт ли? Рыжик долго смотрел, обнюхивал, потом жадно проглотил. С тех пор каждый день котлета как традиция, как тайное рукопожатие. Рыжик не лает на Игоря Николаевича, даже приветственно машет хвостом. Говорят, собаку нельзя купить колбасой может быть. Но иногда кусок котлеты единственный способ нащупать путь к сердцу существа, который всему миру не доверяет.
Наступила зима. Первый снег ложился мягко, пушисто, трамвайная остановка тихо переходила в хрустящий белый покров. Я смотрела, как Рыжик трясётся от холода, но не уходит никуда, жмётся к картонке, которую ему принёс Игорь Николаевич. Там же, под остановкой, он хранил свой трофей тот самый чёрный ботинок. Я поняла: теперь это не добыча, а памятник.
В выходные я поехала к Игорю Николаевичу по делам, захватила Рыжику угощение, но он и пить, и есть отказывался: его человек не пришёл. Пёс ждал хозяина и только горько скулил. Через пару дней мы узнали, что у Игоря Николаевича температура, кашель, антибиотики, не выходит из дома.
Я никак не могла видеть спокойно, как Рыжик тоскует. Однажды, когда забирала папку с документами в общежитии и собиралась на трамвай, Рыжик вдруг увязался за мной, вцепившись зубами в свой ботинок. Весь путь шёл за мной, не выпускал трофей. Мы приехали к дому Игоря Николаевича на краю города, позвонили вышел сам хозяин, болезненный, одетый в халат:
Ты ко мне пришёл, да? С гостинцем? Ну иди сюда, друг.
Я смотрела, как взрослый суровый мужчина опускается на колени и крепко прижимает к себе рыжую голову. В глазах у него слёзы. Вот она, простая правда мира: каждый ищет, к кому прижаться в трудный час. Рыжик, наконец, повторно нашёл дом.
Под вечер за чаем я спросила:
А почему вы раньше не забрали его? Дом ведь большой, свой…
Да боялся, признался Игорь Николаевич, привык быть один, к собаке и заботе не сразу подпустишь… А теперь по-другому никак. Раз уж пришёл сам, теперь не отпущу.
Уже ночь, а я всё думаю: может, иногда доверие можно заслужить, только если однажды тоже перестанешь считать ворон и просто позовёшь по имени?
