Мам, я знаю, что ты меня не любишь…
Зинаида замерла, сжимая в руках кухонное полотенце. Повернулась и видит Даня в проёме стоит, нахмурился, руки глубоко в карманы спортивных штанов засунул.
Чего? Зинаида аккуратно отложила полотенце. С чего ты такие вещи придумал?
Бабушка сказала.
Конечно, бабушка.
И что ещё твоя бабушка тебе наговорила?
Даня сделал шаг на кухню, подбородок задрал, взгляд у него упрямый весь в отца своего.
Сказала, ты от папы ушла, потому что не хотела, чтобы у меня семья нормальная была. Настоящая. Чтобы я счастлив был. Специально ушла мне наперекор.
Зина смотрела на сына. Почти десять лет мальчишке. Уже два года живут вдвоём. Два года, как Лев просто исчез из их жизни ни звонка, ни смс ко дню рождения. Зато Анна Платоновна, бывшая свекровь, исправно по выходным с внуком гуляет и в уши ему накапывает.
Дань, Зинаида старалась говорить ровно, спокойно. Не надо слишком верить всему, что бабушка говорит. Она не всё знает.
Знает! Даня повысил голос. Она лучше тебя знает! Если бы ты меня любила, ты бы старалась семью сохранить. Не стала бы разводиться! Не разбивала бы всё!
С каждым словом будто иглой по сердцу. Зина всего этого видела, как губы у сына дрожат, глаза влажные. Он ведь верит… Господи, он ведь правда в это верит.
Даня…
Папа с нами бы жил! Дом вместе был бы!
Твой папа за два года ни разу даже не позвонил тебе, не выдержала Зина. Ни разу, слышишь?
Потому что ты запрещаешь! взорвался вдруг Даня. Бабушка говорит, это ты не разрешаешь!
Даня резко развернулся и выскочил из кухни. Через секунду хлопнула дверь закрылся в своей комнате.
Зинаида осталась стоять, опершись о стол. Полотенца лежат, недосложенные. Часы тикают. В квартире тягучая тишина.
Она рухнула на старый табурет, уткнулась лицом в ладони. Слёзы текут горячие, злые. Лев эту её предал с офисной сотрудницей связался, два месяца, пока она ни о чём не догадывалась. А когда узнала даже извиниться нормально не захотел. Пожал плечами: ну бывает. Как ей было простить? Как вообще жить с человеком, который в глаза врёт? А теперь сын думает, будто это она всё развалила.
А Анна Платоновна, святая бабушка, свою паутину плетёт: сыночек хороший, жена ему попалась не с той стороны. Не мудрая, не терпит, ради ребёнка не смогла бы и ради семьи останется.
Зинаида вытерла щёки, уставилась в окно. Сын почти взрослый. Не понимает. Долго, наверное, ещё не поймёт.
Три дня тянулись, как холодина в декабре. Даня вроде бы рядом: завтракал, уходил в школу, возвращался, делал уроки. Но будто через стекло. Про школу спросишь бурчит, носом в телефон уткнулся. На ужин зовёшь приходит, молча ест, в тарелку пялится. Обнять перед сном хочешь уворачивается, шепчет «спокойной ночи» да дверь закрывает.
В пятницу Зина вреди себя решила хватит. Заехала после работы в «Пятёрочку», набрала всего: торт «Птичье молоко», чипсы, любимые Даней, большую пиццу с ветчиной и грибами. Может, кино посмотрят вместе? Может, наконец поговорят, как раньше.
Втянула пакеты на кухню.
Даня! Иди глянь, что я купила!
Тишина.
Даня?
Зинаида прошла в коридор, толкнула дверь детской. Комната пуста. Кровать разобрана, на столе тетради, а рюкзака нет. Куртки на вешалке тоже не видно.
Она схватила телефон, набрала сына. Гудки, потом сброс. Написала: «Ты где? Позвони срочно». Читает галочки синие, а ответа нет.
Набирала снова. И снова сброс. С пятого раза сброс сразу.
Да что же это…
Пальцы дрожат, соскальзывают с экрана. Снова набирает, гудки, гудки.
Щелчок.
Алло?
Даня! Зина прижала телефон к уху. Где ты? Ты в порядке?
Всё нормально.
Голос спокойней некуда. Даже слишком.
Ты где сейчас? Почему ушёл?
Я к папе поехал. Жить теперь буду с ним.
Зинаида застыла среди коридора.
Что?
Бабушка сказала, что папа хотел меня забрать. На суде ещё. А ты настояла, чтобы меня тебе оставили. А я не хочу, я больше не могу. Мне с ним лучше будет.
Даня, подожди…
Срезал короткими гудками.
Зина звонила, снова и снова. Телефон выключился всё.
Металась по квартире куртку хватала, сумку роняла, такси вызывала судорожно. Адрес Льва она помнила до сих пор наизусть.
Двадцать минут по пробкам, двадцать минут, пока она от бешенства ногти грызла.
Такси въехало во двор. Зина выскочила ещё на повороте, мелочь не дожидаясь, к подъезду бегом и вдруг застыла.
На лавочке у подъезда сидит Даня. Куртка раскрыта, рюкзак рядом, лицо мокрое, глаза красные и плечи подрагивают.
Он плакал.
Зина склонилась рядом, упала на колени прямо в мокрый весенний асфальт, вцепилась в плечи сына. По джинсам тут же пробежал холод, но ей было всё равно.
Ты в порядке? Ты не замёрз? Ты ел что-нибудь? Почему плачешь?
Лецептельно ощупывает его руки, щеки, лоб живой, целый, здесь. Щёки ледяные, нос покраснел, ресницы все в слезах.
Даня на неё посмотрел. Глаза такие красные, опухшие, и в них столько боли, что у Зины всё внутри обожгло.
Папа меня прогнал.
Зина даже замерла, руки так и остались на его плечах.
Чего…?
У него там ещё одна семья. Ребёнок маленький, Даня всхлипнул, рукавом по щеке провёл, грязь только размазал. Даже в квартиру не впустил. Сказал, что зря приехал. Чтобы к матери возвращался. И дверь прямо перед носом захлопнул.
Голос дрогнул, он отвернулся, плечи затряслись сильнее.
Зина обняла его крепко, прижала к себе, зарылась лицом в его волосы они пахнут холодом и детским шампунем. Даня даже не отстранился, а наоборот, уткнулся носом ей в плечо, крепко сжал её ладонь.
Поехали, сказала она тихо, когда он немного успокоился. Поедем, всё выясним, навсегда.
Такси к дому Анны Платоновны заняло пятнадцать минут. Даня молчал, смотрел в окно на фонари. Зина его за руку держала, он ладонь не убрал. Маленькая, холодная рука в её пальцах.
Дверь открылась сразу, будто уж ждала их свекровь халат, бигуди, домашние тапки. Только глаза холодные, прищуренные.
Ой, Анна Платоновна руками всплеснула, опять твоя мать тебя сюда притащила, да? Опять настраивать на отца будет? На меня?
Даня шагнул вперёд, через порог. Зина из коридора видела его спину худой, напряжённый мальчик, совсем детский ещё в этой слишком большой куртке.
Бабушка, Даня поднял голову, и голос его стал взрослым, решительным, ты мне врала?
Анна Платоновна моргнула, растерялась на секунду.
Чего, Данька? О чём ты?
Я у папы был. Он меня выгнал. Почему так?
Зина наблюдала, как бабушка меняется в лице маска заботливой моментально слетела, глазами бегает то на внука, то на Зину.
Это всё твоя мать виновата, она…
Ты говорила, что мама нам мешает общаться. Что она запретила звонить. Что он скучает по мне… Даня сжал кулаки до белых костяшек. Почему тогда он дверь передо мной захлопнул? Даже поговорить не захотел! Почему смотрел на меня, как на чужого?
Ты ничего не понимаешь, он занят сейчас, у него новое в жизни…
А может, мама правду говорила? повысил голос Даня, и бабушка попятилась на шаг. Что я ему не нужен? Что ему вся семья была не нужна? У него новая жена, там малыш… Все счастливые. Я ему зачем? Как лишний, всё!
Анна Платоновна вытянулась, подбородок гордо подняла, но в глазах злоба и страх.
Твоя мать научила! пальцем ткнула в Зину. Это она вас рассорила, она виновата, она…
Хватит! Даня выкрикнул так, что аж эхо по подъезду пошло.
Все врали! Я устал от ваших сказок про папу! Два года и ни звонка, и ни на день рождения ни разу. Я сюда больше не приду! И ты мне больше не звони! Если он от меня отказался я тоже откажусь. От вас обоих! разворачивается к Зине, хватает за руку. Мам, пошли.
Анна Платоновна осталась стоять в дверях, побледнела, рот полуоткрытый, взгляд потерянный. Такой Зина её никогда не видела растерянной, без упрёков и злости.
Всё, Зина сказала тихо и закрыла дверь за собой.
Дома Даня съел два куска холодной пиццы и выпил три кружки чая с вишнёвым вареньем. Сидел, завернувшись в плед, тихий, с покрасневшим носом. За окном давно стемнело, теплый свет настольной лампы падал на его лицо.
Мам…
Да, сынок?
Прости меня, пожалуйста.
Зина отставила чашку, посмотрела на сына тонкие плечи, взъерошенные волосы, упрямый подбородок.
Ты ведь старалась для меня всё это время… Работала, кормила, уроки делала со мной, а я только бабушку слушал, ей верил. Больше так не буду. Теперь только сам решать буду, что правда, а что нет. Не дам больше никому на себя влиять.
Зина улыбнулась, подсела поближе, легко потрепала сына по мягкой макушке. Даня не увернулся, а наоборот прижался к маминому боку, как в детстве.
Урок был жёсткий. Зато, кажется, Даня его усвоил.
