Полы сами себя не помоют
Оля, пока Саша на работе, следить за домом должна ты, сказала Зинаида Петровна. Полы сами себя не помоют. И ужин кто готовить будет? Чего сидишь, кого ждёшь?
Ольга провела рукой по огромному животу. Семь месяцев, двойня, каждое утро начиналось с борьбы просто сесть с кровати. Поясница ныла так, что хотелось лечь и не двигаться до самых родов.
Зинаида Петровна, вы же видите, у меня живот какой. Я по квартире только и делаю, что держусь за стены, а вы про ужин говорите.
Свекровь махнула рукой, будто Ольга жаловалась на лёгкий насморк.
Господи, Оля, ты беременна, а не парализована. Я, когда Сашу носила, до последнего дня и борщи варила, и бельё стирала, и на даче грядки полола. А ты лежишь сутками, словно царица какая-нибудь. Притворяешься ты. Просто хочешь, чтобы тебя все жалели.
Она ушла, оставив за собой немытую кружку на столе и тяжёлую горечь, которую никак не получалось проглотить.
Вечером Саша вернулся поздно, усталый, с потемневшими кругами под глазами. Ольга дождалась, когда он поест, и осторожно присела рядом.
Саша, нам надо поговорить… Твоя мама каждый день приходит и отчитывает меня, как школьницу. Я еле хожу, а она требует, чтобы я мыла полы и варила супы. Поговори с ней, пожалуйста.
Саша потер переносицу и вздохнул, видно, что вовсе не хотел влезать в этот разговор.
Ладно, Оль, поговорю. Пообещаю.
Но ничего не менялось. Зинаида Петровна по-прежнему приходила почти через день, водила пальцем по полкам в поисках пыли, вздыхала над немытой чашкой в мойке.
Через два месяца Ольга родила. Два мальчика, оба крепкие, розовощёкие и шумные Миша и Даня. Когда их положили ей на грудь, весь мир исчез. Ольга обнимала двух крошечных сыновей и плакала от счастья такого огромного, что казалось, в ней самой не уместится. Саша ворвался в палату, осторожно взял Мишу на руки и чуть не расплакался сам.
Оля, гляди, это же наши пацаны…
Неделя в роддоме пролетела в уютном, тёплом коконе. Потом Ольга вернулась домой. Саша нес одного, она второго. Открыла дверь в детскую, которую они вместе красили голубой краской, собирали кроватки, развешивали погремушки, аккуратно складывали крохотные ползунки… и замерла на пороге.
На одной кроватке лежал фиолетовый халат с вышитыми инициалами. У пеленального столика раскрытый чемодан. Вторая кроватка сдвинута, а на её месте раскладное кресло, на котором восседала Зинаида Петровна с журналом в руках.
О, приехали! подняла она глаза, спокойно и деловито. Я тут устроилась, чтобы помогать вам с мальчиками.
Ольга стояла в дверном проёме, прижимая Мишу к себе, не в силах осознать увиденное. Чемодан. Халат. Чужие вещи на полках, где ещё неделю назад лежали пелёнки. Свекровь заняла детскую, словно имела на это законное право.
Медленно Ольга повернулась к Саше: тот топтался с Даней в коридоре, избегая взгляда.
Саша, это что?
Оля, мама поможет первое время, тихо сказал он и сразу отвёл глаза. Мальчиков двое. Ты одна, я на работе… Тяжело будет.
Ольга перехватила Мишу поудобнее и решительно покачала головой.
Я справлюсь. Мы же с тобой об этом говорили, Саша. Я точно справлюсь сама.
Зинаида Петровна уже стояла у неё за спиной, переместившись бесшумно.
Олечка, не глупи. Двое младенцев, ты только из роддома, еле стоишь на ногах. Иди отдыхай, приляг, а я пока мальчиков покормлю и уложу. Всё будет хорошо.
Ольга хотела возразить, но усталость накатила так, что не хватило сил. Она кивнула, отдала Мишу свекрови и ушла в спальню, успокаивая себя тем, что помощь временная и через пару дней всё вернётся на круги своя.
Первые три дня всё действительно было спокойно. Зинаида Петровна вставала к детям ночью, давала Ольге выспаться, варила завтраки, молча стирала бельё. Ольга уже думала, что ошибалась в свекрови, что материнское сердце к внукам смягчит характер. Но стоило Саше вернуться на работу всё изменилось.
Зинаида Петровна перестала помогать, начала командовать. Ольга только брала Даню на руки кормить свекровь тут же возникала рядом: не так держишь, голову подержи, дай ребёнку воздуха. Пеленала Мишу та тут же перепеленывала по-своему, ведь «перекосила, ребёнок скрючится». Ольга садилась после кормления перевести дух и через пять минут слышала крик с кухни: «Оля, что сидишь, посуда за собой не вымоется!». День за днём, от утра и до вечера.
Ольга не успевала закончить одно, как получала упрёк за другое. К мальчикам уже и подойти не решалась свекровь всё время отбирала на руки со словами: «Опять всё не так, дай сюда». Ольга ловила себя на мысли, что становится страшно брать собственных детей при свекрови.
Неделя в таком темпе вымотала её. К вечеру дрожали колени, путались мысли от усталости. В один из таких вечеров, когда Зинаида Петровна уснула в детской, Ольга закрыла дверь спальни и села на кровать рядом с Сашей.
Саша, я так больше не могу, сказала она тихо, чтобы не слышали за стеной, а от этого злость только усиливалась. Твоя мама не помогает, а только мучает меня. Я не могу нормально покормить своих детей без её инструкций. Не могу присесть на пять минут она меня гонит мыть полы. Я как прислуга тут, всё делаю не так.
Саша молчал, глядя в потолок.
Или она уезжает, наконец выдавила Ольга, или я забираю детей и уезжаю сама.
Саша сел, посмотрел на жену так, словно не верил ушам.
Оль, подожди… Мама ведь добра хотела, по-другому воспитана, наверное. Может, попробуешь с ней поговорить, общий язык найти? Она бабушка, волнуется.
Ольга сжала ладони, зажмурилась, чтобы не разреветься прямо сейчас если начнёт, то не остановится. Всё это копилось месяцами, с самой беременности, с первых «притворяешься» и «я же в твои годы и грядки полола». Теперь это вырывалось сквозь слёзы.
Саша, я неделю не могу держать своих малышей на руках, слёзы катились по щекам. Я беру Даню она тут же отнимает. Пеленаю Мишу перепелёнывает. В своём доме боюсь подойти к своим детям! Я их родила, а чувствую себя нянькой на испытательном сроке.
Дверь скрипнула, на пороге появилась Зинаида Петровна в своём фиолетовом халате.
Всё слышу, между прочим. Стены не из картона, Зинаида Петровна строго посмотрела на Ольгу. Не стыдно я дом бросила, приехала помогать, сплю в кресле в свои шестьдесят, а ты истерики закатываешь и сына против матери настраиваешь. Неблагодарная ты, Оля.
В этот момент что-то изменилось. Ольга увидела, как Саша посмотрел сначала на мать, потом на неё зарёванную, растерянную и в его лице что-то дрогнуло. Он впервые по-настоящему увидел ситуацию Ольги.
Мама, спокойно сказал Саша, собирай вещи. Завтра отвезу тебя домой.
Зинаида Петровна застыла, словно его слова прозвучали на китайском.
Сашенька, ты что, из-за неё родную мать выгоняешь?
Мама, я серьёзно. Это наш дом, наши дети, моя жена. Мы сами разберёмся. Поможешь, если попрошу, но жить ты будешь у себя.
Зинаида Петровна скандалила до полуночи, собирая вещи, стуча дверцами, пару раз выходила пить валерьянку и голосила о неблагодарном сыне. Ольга сидела в спальне, кормила Мишу и впервые плакала не от злости, а от облегчения.
Утром Саша погрузил чемодан в машину, отвёз мать на Левобережную в свою квартиру и вернулся через пару часов. Молча зашёл в детскую, поднял Даню, уложил сына себе на плечо:
Справимся, Оля, сказал он. Вместе справимся.
И они справились. После отъезда свекрови Ольга быстро нашла свой ритм. Никто не стоял над ней, не критиковал каждое движение. Она кормила, как удобно ей, пеленала по-своему, а квартира перестала быть чужой. Саша вставал к детям ночами, а в выходные выкатывал коляску на долгую прогулку, даря Ольге пару часов отдыха. Мир в их семье вернулся не сразу, но с каждым утром всё больше ощущался покой.
Ольга поняла: счастье это не идеальный порядок в доме, и не безукоризненно чистый пол, а ощущение, что твой дом твоя крепость, и рядом родные, которые поддерживают, вместо того чтобы ломать тебя через колено.
