Моя дочь перестала со мной разговаривать ровно год назад. Ушла из дома, чтобы жить с мужчиной, которого я ни в какую не хотела пускать в свою жизнь слишком уж хорошо его знала: человек неуравновешенный, настроение меняется как весенний ветер, для любой работы тысяча отговорок. Но она, влюблённая, только и сказала: «Ты меня совсем не понимаешь», уверяя, что с ним у неё всё будет иначе. Это был наш последний разговор она ушла, даже не оглянувшись на пороге, а он заблокировал меня везде, не дав даже попрощаться.
В первые месяцы от соседки слышала, что дочь выкладывает фотографии из какого-то иного мира они с ним, обнявшись, она улыбается, подписывает: «У меня теперь есть дом». Сердце сжималось у меня в груди, но я не вмешивалась. Я знала: рано или поздно за картинкой появится настоящая жизнь. Так и случилось. Фото исчезли. Больше её не было видно с макияжем, ни в кафе, ни на улицах старого Киева. И вот однажды я увидела запись она продаёт одежду и мебель. Тогда я поняла: что-то пошло не так.
Две недели назад телефон вдруг ожил. На экране имя Анфиса. Я онемела. Взяла трубку дрожащим голосом, думая, что снова услышу упрёки что полезла не в свои дела. Но нет. Она плакала. Говорила, что он её выгнал. И то, что разорвет сердце на куски, услышала я:
Мама мне некуда идти.
Я спросила: почему так долго целый год? Почему молчала? Она сказала, что стыдилась признаться: я была права. Что всё не так, как ей мечталось. Сквозь слёзы прошептала: «Мама, я не хочу быть одна на Рождество». Тут меня задушило воспоминание все наши праздники: как пели вместе, лепили пироги, украшали дом игрушками и иконками. И вдруг она в жизни, которая не имеет ничего общего с мечтой. Мне стало невыносимо больно.
В тот же вечер она вернулась домой с одним крошечным пустым чемоданчиком. В её взгляде было что-то сломанное, хрупкое, будто ветер гнал тень сквозь стекло. Я не бросилась её обнимать сразу не потому, что не хотела, просто не знала, готова ли она сама. Но она сама прильнула ко мне и шепнула:
Мама, прости меня Я не хочу быть одна на Рождество.
Та объятие длилось век, как будто мы ждали его целый год. Я усадила её за стол, накормила борщом, давала свободу пусть говорит сколько захочет. Всё её накопленное горе вырывалось, как пар из самовара.
Она рассказала, что он контролировал её телефон, унижал каждый день, твердил, что без него её никто не полюбит. Призналась, что столько раз хотела позвонить и всякий раз стыд побеждал. Сказала:
Я думала, если позвоню тебе признаю, что проиграла.
Я ответила: это не проигрыш вернуться домой. Проигрыш остаться там, где тебя разрушают. Она разрыдалась, как маленькая девочка.
Сегодня Анфиса спит дома спокойно, будто впервые за долгие месяцы. Не знаю, что будет дальше: вернётся ли она к нему или осознает, что достойна лучшей судьбы.
Знаю только одно: в это Рождество она не будет одна.
А что ещё может сделать мать на этом странном, неустроенном свете, где улицы Киева всегда похожи друг на друга, а счастье возвращается домой в старом чемодане?
