Вы в самом деле всё обдумали, Марфа Семёновна? голос шофёра древнего, скрипучего ПАЗика прозвучал приглушённо, как будто кто-то гудит из-под лавки.
Он глядел на неё через зеркало заднего вида сочувственно и с некоторым недоумением.
Поколебав плечами, решил не увещевать упрямую пассажирку.
Там лестница, знамо дело, как в колодец, ступени трещат оступишься, так только сапог в окне найдут. А крыша? Если потечёт будете там, как в подлодке, только без люка. Автобус раз в неделю, и то если грязь не по уши. А уж осенью, как располдётся, ни на тракторе, ни на чём, не вытащишь.
Марфа Семёновна стояла у обочины, крепко держа ручку потёртого советского чемоданчика. Ветер дёргал фалдами её старенького плаща, норовя заехать и под кофту.
Барыней никогда не была, Афанасий, спокойно ответила Марфа, поправляя серебристую прядь под грубой шерстяной шалью, и дожди меня не пугают.
У рынка, натужно скрипя ржавым багажником, остановился Лёшка-почтальон завсегдатай деревни, мчавший почту и продукты на своей реликтовой «Украине» с проволочной корзиной. Он оглядел криво осевших оконный проём купеческого дома, унылую, как вымершее озеро, улицу и только головой покачал. Тишина стояла такая, что, казалось, вот-вот заслушаешься, как трещит сухой ясень на углу да залаяла, прокашливаясь, чья-то старючая дворняга.
Марфа Семёновна, вы ведь городская, всё никак не успокаивался Лёшка, подпирая ногу землю. Там, в Твери, или где вы жили, тепло, свет, магазины. А тут электричество то есть, то нет, скачет, как в дурной сказке.
А я сорок лет с детями работала, Лёшка, уголки губ Марфы дрогнули, но в серо-голубых глазах осенней воды иронии не было, среди шума-перемешки, всё бегом и по командирскому свистку. В городе воздух мелом пропитан, всё гудит и торопится. А тут, глянь: тишина. Мысли аж звенят внутри. Мне теперь такого покоя и хочется.
Почтальон вздохнул, теребя ремень почтовой сумки.
Ну, смотрите Если что вывесите на воротах красный флаг или хоть носовой платок, проезжать буду по вторникам и пятницам увижу. Соседке Глафире скажу приглядит, баба строгая, да сердечная.
Спасибо, Лёшка. Спеши, туча собирается опять гроза будет.
Марфа смотрела вслед лязгающим железякам почтового велика и с ним исчезала последняя ниточка с внешним миром, растворяясь в предгрозовой липкой тишине. А скоро и вовсе всё стихло, будто и не было никого.
Она толкнула калитку та взвыла ржавым голосом на весь переулок, как страдающая артрозом кошка. Во дворе бурьян по пояс, репейники выше сапога, крапива у крыльца, как строгая охрана.
Марфа осторожно взошла по ступенькам, достала могучий ключ с витыми зубьями. Замок строптиво прокряхтел, пришлось давить плечом. Дверь уступила, набив дом запахом затхлости, сырости, мышиной работы и застоявшегося времени.
В горнице мебель под белыми чехлами-«снегами». Ей шестьдесят пять, сухонькая, прямая, со школьной выправкой и взглядом, которым любую ошибку в тетрадке высечь можно, казалась хрупкой, но несгибаемой, как сухая веточка ивы. Внутри у неё было темно и зыбко.
Эта темнота пришла ровно год назад, с уходом мужа, Петра Ефимовича. Инсульт всё во сне, тихо и страшно в своей банальности. Квартира в Твери, где каждый стул его, каждая книга помнит его пальцы, а запах папирос въелся в обои стала клеткой. Она бродила по ней, как тень, и угасала. Дети звали «Поезжай к нам», а она знала: будет у них лишним креслом.
Она оставила квартиру, собрала самые нужные вещи и вернулась домой в Калязинский район, в вымирающую деревеньку, оставшуюся от былого колхоза-гиганта. Пять дворов да поля, заросшие полынью, как серое море, где волны не овцы, а бурьян.
Дом дедовский, пятистенок, стоял заколоченным десяток лет, но брёвна хоть и посерели под дождями, держались крепко словно время относилось к ним с уважением. Крыша же просила заботы: на ряде листов шифер зелёный от мха и шевелится по ветру.
Марфа зажгла керосиновую лампу (электричества нет, как и обещал Лёшка) и поднялась на чердак. Лестница крутая, запах пыль и сушёные яблоки вперемежку со старыми книгами и мышиной вознёй. Лампа высветила стропила «мозги» дома. Там, возле трубы, видна щель: сквозь неё лазурный луч, в котором пляшет пыль.
Ну что, старичок, негромко выдохнула Марфа, ласково проведя ладонью по грубому бревну, латать будем, тебя и себя. Поскрипим да не развалимся.
Вдалеке ударил гром дом дрогнул, как бы в ответ.
Первая неделя ушла на жёсткую битву с разрухой. Марфа, вся жизнь которой мел и указка, с трудом осваивала мужчинскую работу. Но труд спасал от тоски: полы драила до янтаря, печку выбелила до белой зависти, крапиву вывела. Самое страшное стихийный чердак: течёт и хранит хлам поколений и «Правду» за все семидесятые.
Соседка, баба Глаша, хрупкая, сухая, заходила «за солью» и болтать.
Ой, бросить бы, Маша, цокала она, тут один прах и затея на деньги. Пенсии ни на какую крышу не хватит. Тут не город, тут выживать!
Ничего, Глафира, отвечала Марфа, упрямо вытирая пот. Отец дом строил для жизни, не для плесени.
В сарае нашёлся рубероид, жестяная банка со смолой, которые растопили на костре, и гвозди. Марфа вспомнила уроки отца, влезла разбирать завалы возле трубы. На четвёртый день среди старья стульев, валенок да сложенных газет она наткнулась на старый сундук у самой стены. Доска под ним была короче, чем другие, и выпирала. Поддев её ножом, она услышала не скрип, а щелчок деревянного замка тайник.
У Марфы сердце в пятки ушло. В пылевой нише лежала жестяная коробка из-под монпансье, облупленная и ржавая. Внутри завернутые в бордовый бархат украшения: серебряные мониста, серьги с красным камнем, кольца с чернением. Настоящее приданое ныне целое состояние. На рынок бы квартиру купить можно или две. Сейчас металл, потухший от времени.
Вдруг пальцы нащупали на самом дне мягкий свёрток. Внутри мешочки с семенами и пухлая тетрадь в кожаном переплёте. Страницы ломкие, чернила фиолетовые как будто вчера писали. Характерный почерк прабабки Евдокии, целительницы и рукодельницы.
Марфа прочитала крупный заголовок:
«Лён крученый и красящие травы. Как с земли дух поднять да тешить до старости».
И начала читать тайную науку, где каждое слово как из прошлого шёпот.
«Семя в полнолуние сажают будет нить крепче стали, а мягче пуха. Отвар из корней для окраса цвет жизни даст. Узор «обережный» снятие хвори и тоски».
Марфа перечитывала до темноты. Пенсия едва на соль да крупу, а тут припрятанное богатство: серебро можно сбыть за сто тысяч гривен, жить как сыр в масле. Но не было на то у неё душевной тяги.
Серебро не согреет, сказала она тканью сумерек, гладя записную книжку, а эта тетрадь настоящее богатство.
Она коробку унесла в буфет, тетрадь и мешочки с собой.
В конце недели крышу подлатала: болело всё, и ложку держать было нелегко. Вечерами, под лампой, штудировала прабабушкины премудрости. Мир суетится, а лён себе растёт.
Семян нашлось немного. Инструкция замочить их в талой/дождевой воде, «на серебре наставленной». Марфа рассмеялась, но кинула в кувшин старую монету.
Утром вскопала свой огород вручную, каждую корягу выдергивая. Впервые за год она перестала рыдать ночью. Ждала зелёных всходов и, когда появились, зажглась.
Занялась восстановлением ручного ткацкого станка: стар, как мамонт, но живой. Детали мыли, смазывали салом, скручивали. Когда лён созрел, прошла все этапы разбивала, чесала, мяла. Руки исколоты, но радовалась запаху: молодой лён пах детством.
Первую салфетку сделала по старинному рецепту. Ткань блестела, хоть продавай хоть выставляй!
Отнесла соседке:
Глафира, вот тебе подарок за заботу.
Старуха на ощупь проверила:
Где такой лён взять? Не магазинная хрень, а гладкая да тёплая, как просяная каша.
Бабушкина тайна, смеялась Марфа. Земля не разучилась, мы разучились.
Осенью появились сложные узоры. Вплетала в нити сухие травы полынь, зверобой, чабрец. Весть о чудесной льняной ткани разошлась по округе Лёшка с радостью разнёс. Женщина за тридцать километров приезжала заказать скатерть на свадьбу.
Марфа зажилa делом: пальцы ловкие, походка снова прямая. А сердце всё ещё щемит по сыну.
Поздно вечером телефон, торчащий на подоконнике (связь ловит только у иконы), вдруг ожил.
Мама? Это Миша.
Глухой, неуверенный голос.
Что случилось? Не тяни.
Проблемы всё валится. Долги, суды квартиру могут изъять. И с дочкой беда аллергия, вся в сыпи. Врачи руками разводят. Ленка говорит, надо к тебе сельский воздух, порядок другой. Примешь?
Какие разговоры, приезжайте!
Примчались на выходные. Чёрный внедорожник с трудом пробрался через буераки. Сын серый, смятый, взгляд, как у побитой собаки. Сноха, Лена, вся в слезах. Внучка Сонечка худенькая, с расчёсанными ручками, страдает.
Марфа встретила, заулыбалась:
Сонька, а ты выросла!
Мам, тут мрак, буркнул Миша. Как ты тут живёшь?
Дом держит, сынок. Проходите, обустроитесь.
В избе пахло хлебом, мятой, травами.
Лена нервничала:
А вдруг аллергия на ваше всё это? Нам гипоаллергенного надо.
Здесь живая пыль. Не бойтесь.
За ужином тишина, лишь ложки звякали. Ночью Соня всю кожу разодрала. Марфа не выдержала принесла сорочку из нового льна:
Наденьте хуже не будет. Это особый лён, с чередой и чистотелом.
Сомневались, но ребёнку стало легче. Соня впервые уснула без слёз.
Утром Миша поразился:
Мама, она спала всю ночь, сыпь стала меньше!
Лён лечит, кожу дышать даёт.
Следующие дни девочка веселилась, бегала, забыла про зуд. Лена увлеклась скатертями и салфетками: «Это же эко-стиль! Рынок огромный у меня в Москве очередь за этим стоит!»
На Проводы лета ярмарка мастеров в Калязине. Баба Глаша заставила ехать. Скатерти, пояса, платочки разложили, как на выставке. Марфа заметно была в центре внимания. Люди подходили, щупали, удивлялись.
А что за ткань? Китайщина? спросила гламурная дама.
Наш лён! гордо Сонька.
Дама широко улыбнулась:
Я Маргарита Львовна, бутик в Москве держу. Беру всё, что у вас есть. И жду пробную коллекцию. О цене не спорю.
Домой везли полный пакет гривён. Миша смотрел на мать с новым уважительным выражением:
Думаю, ты тут скитаешься, а ты дело нашла А я в городе только воздух в банках продаю.
Пока руки работают живу, кивнула Марфа.
В ночи она сняла с буфета коробку, пересчитала серебро.
Утром собралась вся семья. Она вывалила на стол украшения:
Вот, забирайте: на долги, на квартиру. Есть у меня теперь дело тетрадка, огород, станок.
Сын заколебался:
Мам, не возьму последнее. Это твоё!
Семья это и есть моё! Помогайте друг другу. Часть продадим долги закроем, остальное вложим в цех. Лену по продажам, Глашу и соседок в цех.
Тогда цех «Лён Марфы» откроем. Есть спрос, будет работа.
Год спустя вокруг деревни заколосился синий лён, дом сиял новой крышей, на веранде плескался виноград. Цех с пятью станками не затихал, местные женщины пели у станков песни про лён. Соня бегала по полю кожа чистая, здоровая и сама как василёк.
Лена, округлившаяся, щеголяла в новом льняном сарафане собственное дизайнерское творение. Миша разгружал коробки с пряжей:
Мам! Звонили из Парижа хотят образцы русского льна!
Марфа взяла каталог: на обложке её руки за ткацким станком, надпись «Нити судьбы». Слеза счастья случайно скатилась на оборот. Она вспомнила себя на пыльном чердаке пришла на покой, а нашла новую жизнь.
Семья зашла в дом, где всё наполнилось смехом. Над деревней звенел звон колокольни, ветер гнал цветущий лён, и было ясно хуже не будет.
Про клад никто не узнал, все думали: богатство дала только сила городской учительницы да чудо-лён. И, честно сказать, в этом была особая, настоящая правда.
Марфа вернулась к корням и подарила семье будущее. А старая тетрадь теперь в офисе под стеклом главный семейный амулет: даже в самой пыльной тишине можно найти нить, связывающую жизнь в яркое, крепкое и весёлое полотно.
