Мой телефон завибрировал в 20:47 сообщением, от которого у меня екнуло сердце.
«Михаил, это Анна Фёдоровна из соседней квартиры. Лампочка у ваших родителей на площадке не горит. Я стучала никто не открывает. Они ведь всегда вечером зажигают свет».
Я не отвечал. Просто выжал педаль газа до упора.
Двадцать лет эта лампочка у двери была для всей лестничной клетки не просто лампочкой это было обещание. В любую метель, когда отрубали свет, и даже тогда, когда мама вернулась домой после операции на колене, этот свет был словно маяк для всех вокруг. Если на улице темнело она светила. Всегда.
Я нёсся по пустой ночной трассе между Киевом и Броварами сто тридцать пять километров в час в зоне девяносто. Моя электромашина за три миллиона гривен неслышно летела по асфальту, а у меня в голове шумело море страхов и мыслей. Только что за ужином я бездумно потратил больше, чем родители тратят на еду за целую неделю обсуждал «нестабильность курса доллара» и жаловался на «рынок». На часах минуты, что утекают слишком быстро.
Когда я припарковался у их подъезда, в окнах было кромешно темно.
Ноябрьский ветер под Киевом режет голыми ножами, но холод в квартире был куда сильнее. Это была тишина, проникающая в кости.
Папа? Мама?
Я включил фонарик на телефоне и направил луч по пустой гостиной.
Не включай верхний свет, сынок, гаркнул тихий голос из темноты уголка.
Я всё равно нащупал выключатель.
Отец человек, всю жизнь проработавший на заводе, который в молодости таскал заразы детали, что я и приподнять бы не смог, сидел поникший на краю дивана. На нём было его старое зимнее пальто, вязаная шапка до самых ушей и перчатки.
Мама свернулась в кресле под ворохом пуховых одеял спала. Или же просто утратила силы.
Я увидел их дыхание в свете: в собственной квартире пар изо рта.
Пап, что происходит? я опустился на колени перед ним. Почему так холодно? Зачем вы отключили отопление? На улице же мороз.
Он не посмотрел на меня. А только теребил перчатки и стыдливо смотрел в пол.
Опять подняли тарифы, Миш. Перерасчёт сильнее, чем ждали. Вот мы с твоей матерью и решили: если выкручивать батареи и ходить дома в куртках
Папа, тут же ледник. Так невозможно.
Мы справляемся! вздрогнув, ответил он, будто защищался. У нас свой бюджет.
Я оглядел комнату: доказательства этого «бюджета» были рассыпаны на столе.
Груда неоткрытых писем. Листовка с адресом продуктовой лавки для нуждающихся. И его набор с таблетками пластиковая коробка с днями недели.
Я взял коробочку. Вторник и среда пусты. Посмотрел на понедельник.
Таблетки аккуратно переломлены пополам.
Кривые, осыпающиеся, неравные кусочки.
Пап в голосе дрожал испуг. Это же сердце. Так нельзя это не анальгин, это тебе нужно, чтоб сердце не остановилось. Доза должна быть полной.
Он выхватил из рук коробку руки дрожали.
Ты знаешь, сколько теперь доплата за них, сынок? Страховая всё изменила. Шесть тысяч гривен за месяц. Это же вся наша еда, коммуналка.
Он поднял глаза уставшие, полные горя.
Я если буду пить полдозы дотяну до следующей пенсии. Я выбрал свет, Миша, а не лекарство Но потом
Он ткнул в сторону окна.
Сегодня лампочка на площадке перегорела. Я хотел заменить, но закружилась голова с этой половинной дозы. Сел и не смог больше встать. Слишком холодно.
Я встал в груди всё сжалось.
Я руководитель отдела полсотни человек. Размышляю о «развитии проектов», о «квартальных отчётах». Думаю, как получить налоговый вычет за фитнес-карту.
А в это время, каких-то шестьдесят километров от меня, два самых близких мне человека, те, кто научил меня держать ложку, сидят тёмной ночью, выбирая между замёрзнуть и сердечным приступом.
Почему вы мне не позвонили? я готов был разрыдаться.
Мы знаем, что у тебя своя жизнь, Миша, тихо прозвучал мамин голос из-под одеял. Она не спала. Свои заботы, работа, семья. Не хотели вас обременять.
Обременять.
Они вытирали мне нос, когда я болел. Оплатили институт, чтобы я начал взрослую жизнь без долгов. Подписались в качестве поручителей, когда я покупал первую машину.
А теперь сидели в ледяной квартире, чтобы не тревожить меня даже коротким звонком.
Я подошёл к терморегулятору. Выставлено на «ВЫКЛ.».
Я повернул его до отметки «22».
Вышел на кухню. Холодильник бедствие: наполовину пустая бутылка дешёвого кефира, банка солёных помидоров из лета и каравай хлеба, превратившегося в камень. Ни колбасы, ни яблок, ни свежего ничего.
Я достал телефон и стал заказывать им доставку еды: суп, тёплый хлеб, кашу.
Миш, не надо, пытался встать папа. Не надо нам милостыни.
Это не милостыня, пап! почти выкрикнул я сквозь слёзы. В пустых стенах всё эхом отдавалось. Это сын твой наконец проснулся!
Я сел рядом, обнял его поверх шуршащей куртки. Как он похудел Когда же стал таким слабым и маленьким?
Сейчас вы не справляетесь, прошептал я. Вы мучаетесь. Всё сломано, пап. Тарифы на коммуналку, цены в аптеке всех душат, но вас прессуют особенно. А я был так занят своей карьерой, что не заметил, как вы едва держитесь.
Я остался ночевать.
Сделал нам тёплые бутерброды с сыром из старого хлеба и заварил томатный суп из банки, что нашёл в шкафу. Я смотрел, как они едят, словно днями не видели горячей еды.
Пересмотрел кучу писем.
«Последнее предупреждение».
«Повышение платы».
«Изменение условий».
Это было, как бумажный след общества, для которого старики не наследие, а бремя.
Я спал на полу в их зале слушал, как работает батарея, и считал их дыхание, боясь услышать тишину.
Утром позвонил на работу.
Беру отпуск на неделю, сказал я шефу.
Миша, отчёт по квартальной прибыли завтра! Это критично.
Родители для меня сейчас критичнее, ответил я. Отчёт подождёт.
Я тратил день, утепляя окна. Настроил автоматическую оплату коммунальных услуг с моей карты. Четыре часа провёл на телефоне со страховой долбился через замученные автоответчики, пока не добился живого человека и не выбил им скидку, о которой «забыли» сообщить.
И когда вечер устал клониться к снегу, я вышел на площадку.
Снял сгоревшую лампочку. Вкрутил светодиодную, «на десять лет».
Когда щёлкнул выключатель, свет озарил подъезд.
Теперь это был не просто свет. Это был сигнал.
Значит у них дома тепло.
Значит они в безопасности.
Значит кому-то не всё равно.
Но когда позже в ту ночь я уходил и смотрел на свет через зеркало заднего вида, меня пронзила страшная мысль:
Сколько ещё квартир сегодня остались без такого света?
Сколько ещё родителей сейчас, в этих окнах украинских городов, сидят в куртках, режут таблетки на чайной ложке?
Сколько из них слишком горды, чтобы позвонить детям, и слишком беспомощны, чтобы пережить эту зиму?
Мы думаем: «если не жалуются значит, всё нормально».
Думаем: «пенсии хватает».
Думаем: «золотой возраст» золотой.
Но это не так.
Для миллионов людей эти годы совсем не золотые.
Сделайте одолжение.
Не просто звоните своим старикам с вопросом «Как дела?». Они всегда скажут «Всё хорошо», чтобы не тревожить вас.
Приезжайте к ним.
Загляните в холодильник не пусто ли?
Проверьте, тёпло ли в комнате?
Поглядите на таблетки не дробят ли их?
Настоящая любовь не открытка на день рождения.
Иногда настоящая любовь это оплатить вовремя свет, чтобы ваш отец не решал, что важнее: сердце или тепло.
