Я вошла в ресторан на окраине Киева, собиралась доесть чьи-то остатки потому что голод беспощадно скребся в желудке, словно озлобленный бродячий пёс. Пальцы не чувствовали себя, а дыхание словно замерзало в горле. Почти бесшумно шагая по заснеженной тротуарной плитке, я не могла отвести глаз от окон ресторанов, где светили мягкие лампы, откуда доносился такой запах свежего борща и молодых котлет, что хотелось реветь сильнее, чем от холода. У меня в кармане даже копейки украинской гривны не было.
Зима в Киеве стояла лютейшая. Никакой шарф или старые варежки не могли отогреть холод пронизывал насквозь, до самых костей, заставляя остро чувствовать одиночество, бездомность, никчёмность, голод и пустоту.
Это не голод, который ловишь порой после длинного школьного дня, а тот, что живёт внутри неделями, громко стучит в животе, кружит голову так, что при резких движениях всё расплывается. Голод, который жгёт.
Я не ела больше двух дней. Только пила мутную, обжигающе холодную воду из уличного крана в парке, да грызла черствую корочку хлеба, которой меня угостила старая бабушка возле выхода из метро. Ботинки почти превратились в кусок картона; платье сбилось на боку, пропиталось уличной грязью; волосы спутались в нелепый вихор, словно я по-настоящему подралась с ветром.
Авеню Пушкина была уставлена ресторанами, красивыми, почти сказочными. Там мягко светились люстры, звучали вальсы Шопена, неизвестные мне гости смеялись и вели себя, будто не существует в мире боли или злобы. За прозрачными стёклами дети роняли куски колбасы, ловко крутили ложками борщ, семьи целовали друг друга как в кино.
А я… я просто хотела кусочек хлеба.
После долгих блужданий по снегу и ветру, я решилась зайти в маленький ресторан с дурацким названием: «Дары Полесья». Запах мясных котлет с луком, печёного картофеля и тёплого батона бросался в лицо сразу же, как только подходишь к двери. Зал был битком набит только никто не заметил меня сразу. У окна осталась столешница с неприбранными приборами и недоеденным хлебом. Сердце забилось у горла.
Я, словно актриса, будто всё так и надо, медленно двинулась к столу и села. Мне казалось, будто я невидима. Никого не замечала, пальцы сами потянулись к полузасохшему ломтю хлеба в пустой корзине словно это и был бисквит царский. Он был твёрдый, ледяной, но я ела его, будто сдобу с маком.
Я выудила парой дрожащих пальцев варёную картошку, вцепилась в неё как хищник, подавив слёзы. Почти высохший кусочек мяса был следующим. Я жевала медленно, с трепетом, будто это последняя пища на Земле. Тут вдруг позади раздался низкий голос, и он, доходя сквозь сонный полумрак, ударил будто плеть:
Девочка, что ты делаешь?
Я застыла. Проглотила твёрдый комок, опустив взгляд в облупленную тарелку.
Передо мной стоял высокий мужчина с редкой русой бородой, в строгом чёрном костюме. На его лакированных туфлях играли отсветы ламп, галстук небрежно висел поверх ослепительно белой рубашки. Он не похож был ни на официанта, ни на посетителя.
Простите… пожалуйста… пробормотала я, чувствуя горячее пламя стыда по щекам. Просто… очень хотелось есть…
Я попыталась быстро спрятать остаток картошки в рукав, будто от этого спасусь от унижения. Мужчина молчал, словно не знал гневаться ли, пожалеть ли.
Иди за мной, наконец сказал он.
Я инстинктивно отступила.
Клянусь, я ничего не украду, выдохнула я. Дайте доесть потом уйду. Я не буду шуметь, честно.
Мне казалось, что я крошечная, разбитая, невидимая. Просто серая тень за чужими скамьями.
Но он не прогнал меня. Молчаливо жестом подозвал официанта и уселся к угловому столику, будто скидывая броню тяжёлого дня.
Я же замерла на месте, не понимая, что происходит. Через пару минут официант принёс мне настоящий пир: пушистая гречневая каша, сочная тушёная говядина, сладкая морковка, резаный чёрный хлеб и огромный стакан парного молока.
Это мне? дрожащим голосом спросила я.
Да, ответил официант с широкой кроткой улыбкой.
Я взглянула на мужчину за столом: его глаза не были полны насмешки или жалости, там была невнятная, почти сказочная тишина.
Я подошла к нему, будто ноги стали ватными.
Почему вы меня накормили? шёпотом вымолвила я.
Он снял с плеча пиджак и бросил его на спинку стула, словно отбрасывал всю важность.
Потому что никто не должен рваться к крошкам ради жизни, сказал он твёрдо. Ешь спокойно. Я хозяин ресторана. Теперь всегда для тебя будет здесь тепло и еда.
Я не знала, что сказать. Слёзы навернулись от голода ли, от стыда, от усталости, или потому, что впервые кто-то меня по-настоящему увидел.
Я вернулась сюда и завтра.
И послезавтра.
И ещё раз.
Каждый раз официант встречал меня с улыбкой, как будто я постоянная гостья. Я садилась тихо за тот же стол, ела, укладывала аккуратно салфетки.
В один вечер вновь появился он, человек в костюме. Позвал меня за свой стол. Я медлила, но в голосе его вдруг услышала успокаивающие ноты.
Как тебя зовут? спросил он.
Владислава, прошептала я.
Сколько лет?
Семнадцать.
Он кивнул. Не спрашивал дальше.
Потом сказал:
Ты голодна. Но не только по еде.
Я смутилась.
Ты хочешь уважения, достоинства. Хочешь, чтобы о тебе спросили «как дела», а не прошли мимо как мимо пыли на мостовой.
Я молчала, но он был прав.
А семья твоя где?
Умерли. Мама от тяжёлой болезни. Папа ушёл и не вернулся ни разу. Я осталась одна. Меня выгнали из комнаты, где я жила. Теперь негде остановиться.
А школа?
Я бросила на втором курсе колледжа. Стеснялась приходить с грязными руками. Учителя лишь смотрели свысока, одноклассники смеялись.
Мужчина снова кивнул.
Тебе не жалость нужна. Тебе нужен шанс.
Он вытянул из внутреннего кармана пиджака белую визитку и протянул мне.
Завтра приди по этому адресу. Там центр помощи таким, как ты. Там поддержат, накормят, помогут одеться, дадут знания и силы. Хочу, чтобы ты попробовала.
Почему вы делаете это? спросила я, уже не сдерживая слёз.
Потому что я в детстве тоже ел чужие объедки. И однажды мне помогли. Теперь мой черёд.
Прошли годы. Я пошла в центр. Училась варить суп, читать без запинок, пользоваться компьютером. У меня появилась своя кровать, улыбчивая воспитательница, психолог, объяснявший, что я не пустое место.
Сейчас мне двадцать три. Я заведую кухней всё в том же «Дары Полесья», с которого начался мой голодный путь. У меня чистые волосы, выглаженный фартук, твёрдая походка. Я слежу, чтобы для каждого нуждающегося всегда был тёплый борщ, кусочек чёрного хлеба и горячий чай. К нам приходят дети, старички, беременные… У всех голод по хлебу но ещё больше по доброму взгляду.
И каждый раз, встретив такого посетителя, я говорю с улыбкой:
Ешь спокойно. Здесь не судят. Здесь кормят.
Человек в костюме иногда приходит на чашку кофе теперь он почти без галстука, легко улыбается и подмигивает мне.
Я ведь знал, что ты многого добьёшься, говорит он в один из вечеров.
Вы мне дали шанс, отвечаю я, но остальное… я сделала сама из голода.
Он смеётся.
Голод не только разрушает. Он умеет толкать вперёд.
И я это знала. Моя история началась среди чужих крошек. А теперь… теперь я готовлю надежду.
