Мама уходила долго, мучительно и совсем не так, как описывают в книгах. Но вот глаза… Чем ближе подходил ее конец, тем чернее они становились. В самую последнюю ночь они были будто бархатные, глубокие, наполненные каким-то мудрым всеведением. Или, может, просто кожа на ее лице становилась все белее?
В самом конце августа я привез ее из деревни в город, и, поскольку время уже было позднее, решил остаться у мамы на ночь. Посреди ночи она пошла в туалет, но неожиданно упала, и, как оказалось потом, сломала шейку бедра. Для старика в таком возрасте это приговор.
Потом события развивались быстро: скорая травмпункт операция, и десять дней в больнице. Когда мы ехали туда, я почему-то вспомнил ночь, когда мне было три года, и моя воспитательница Анна Сергеевна забрала меня к себе на время папиных похорон. Мой отец погиб на своем старом «Иже», угодив под грузовик на ночном шоссе. Маме тогда было лишь двадцать восемь. Она не хотела, чтобы я видел смерть, и сказала, что папа уехал в командировку. Замуж она больше так и не вышла, боялась, что новый муж не полюбит меня по-настоящему.
Когда маму выписали, мне пришлось уволиться и ухаживать за ней дома. На сиделку бы не хватило младшему сыну в это время мы отдавали всю наличность, покупали ему жилье в Одессе.
Я перебрался к маме в ее крошечную «однушку», где раз по пять-шесть в день менял ей памперсы, мыл, кормил. Она совсем не жаловалась, только детским голосом охала, если я нечаянно причинял ей боль, когда переворачивал. А потом шептала: «Все хорошо, сыночек, ничего страшного»
Я даже не знал, насколько я слаб и брезглив. Ложась ночами на диван рядом с ее кроватью, тихо плакал от собственного отчаяния. Говорить, что плакал только из жалости к ней, не стану: жалко было сильнее всего себя вот это правда.
Помогать было некому: оба сына по уши в работе и своих семьях, а жена… Жена посмотрела на меня и сказала: «Ну, это ведь твоя мама, не моя».
Тогда почему-то вспомнилось, как впервые привел свою невесту Ирину знакомиться с мамой. Мама была доброжелательна, вечером мы все вместе сидели за чаем. А когда я, провожая Ирину, вернулся, мама посмотрела на меня и покачала плечами: «Не знаю, сынок, что-то не так… Но ты решай сам, это твоя жизнь». Всю жизнь мама и жена ладили отлично.
Теперь, как и когда-то давно, мы снова остались с мамой вдвоем, и вечерами, уже улегшись и выключив свет, долго разговаривали. Она рассказывала о своей матери и отце, вспоминала, как немцы заняли их село под Житомиром, как она с сестрой пряталась за плетнем и исподтишка следила за чужаками с гармошками и смехом.
Рассказала и про моего отца. Я почти его и не помню. Комок какой-то в воспоминаниях остался: высокий, с колючей щекой, пахнущий махоркой, берет меня на руки, обнимает и постоянно твердит: «Мой сын, сынок…»
Потом маме становилось все хуже и наши разговоры как-то сошли на нет. Я винил себя, что кормлю ее как попало, и заказал домой ресторанную еду борщ, блинчики, все горячее, свежее. Спрашивал, вкусно ли, а она бодро кивала: «Да ты у меня повар отменный стал». Но почти ничего не ела
Перед последней ночью дома вдруг вспомнила, как в школе появились первые шариковые ручки. Я тогда учился в третьем классе, очень хотел такую. Отец Лиды Вороной где-то достал ручку для своей дочери, а я ее как-то обманом выпросил у Лиды. Вечером показал маме с восторгом находку, а она узнала правду, сильно отлупила меня ремнем. После этого мы вместе пошли к Вороны возвращать чужое.
Этот эпизод едва помнил, а мама теперь просила у меня прощения за ту порку, объясняла, как боялась вырастить из меня вора. Я гладил ее по щеке, и мне было ужасно стыдно перед ней не вором, а сыном.
Когда в раннее утро ей стало совсем плохо, и приехала скорая, мама, уже почти ничего не соображая, вдруг поймала мою руку, посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Господи, как же ты один без меня тут останешься… ведь еще совсем молодой, глупый»
Мама не дожила полутора месяца до своего восемьдесят девятого дня рождения. А на следующий день после ее смерти мне исполнилось шестьдесят четыре.
Записываю эти строки и понимаю: человек не готов к прощанию никогда, сколько бы лет ни прошло. Но когда ты сидишь рядом до конца, тебе не так страшно смотреть самому себе в глаза.
