Дедушка, смотри! Варенька прижалась носом к оконному стеклу. Собачка!
За калиткой металась дворняжка. Черная, вся в репьях, ребра торчат, как прутья ограды.
Опять эта шваль, буркнул Григорий Васильевич, натягивая валенки. Третий день под дверью околачивается. А ну марш отсюда!
Он замахнулся палкой. Собака отпрыгнула, но не ушла села метрах в пяти и гипнотизировала взглядом.
Дедушка, не гони её! Варенька вцепилась в рукав. Она, наверное, голодная и замёрзла!
Мне своих забот мало? отмахнулся старик. Представь, принесёт блох и всю хату загадит! Проваливай!
Собака поджала хвост и ушла в сторону. Но стоило Григорию Васильевичу скрыться, как она вернулась на прежнее место.
…Варенька жила у дедушки уже полгода, с тех пор как её родители разбились в автокатастрофе. Григорий Васильевич взял внучку к себе хотя никогда особой любви к детям не проявлял. Привык к тишине, к своим порядкам.
А тут девочка, которая плачет ночами и всё спрашивает: «Деда, а когда папа с мамой вернутся?»
Как объяснить, что никогда?.. Старик только кряхтел да отворачивался. Оба им были совсем не сахар.
После обеда, когда дедушка дремал у телевизора, Варенька тихонько выскользнула во двор, держа в руках миску с супом.
Иди сюда, Шаркуша, шептала девочка. Я тебя так назвала. Классное ведь имя, правда?
Собака прокралась поближе, вылизала миску до последней капли и улеглась, сунув морду в лапы, глядя с преданной благодарностью.
Ты молодец, погладила её Варя. Очень хорошая.
С тех пор Шаркуша возле ворот почти поселилась: дежурит, сопровождает Вареньку до школы, встречает обратно. А как Григорий Васильевич появляется во дворе на всю округу кричит:
Ты что, опять тут? Сколько ж тебя терпеть!
Только Шаркуша уже знала: этот дедушка громко ворчит, но не кусается.
Сосед, Ерофей Петрович, подглядывая сквозь свой дырявый забор, хмыкнул как-то раз:
Эх ты, Гришка… Зря ты её гоняешь.
С чего это? Мне собака нужна, как зайцу стоп-сигнал!
Может, почесал нос Ерофей, небесам-то не даром её прислали?
Григорий Васильевич только фыркнул.
Прошла неделя. Шаркуша так и поселилась у ворот. Мороз не мороз трясётся, но сидит.
Варенька всё так же таскала ей по-тихому еду, а Григорий Васильевич делал вид, что ничего не замечает.
Деда, можно Шаркушу в сени пустить? тянула девочка за ужином. Тут потеплее ей будет.
Ни-ни! с грохотом ударил по столу кулаком старик. В доме животным не место, и точка.
Но она…
И никаких «но»! Хватит мне капризов!
Варя надулала губы и замолчала, но ночью дед долго ворочался что-то совесть скребла. Утром выглянул в окно.
Шаркуша свернулась клубочком прям на снегу. «Не жилец, подумал Григорий Васильевич. Сдюшет, как пить дать…», и стало гадливо на душе.
В субботу Варя пошла кататься на каток, что на пруду. Шаркуша, как положено, увязалась следом. Девочка хохотала, кувыркалась на льду, а собака сидела на берегу караулила.
Смотри, как я умею! крикнула Варя и поскакала к середине.
Лёд будто звякнул серебром. Трещина и девочка с бульком провалилась.
Вода холоднющая, чёрная. Варенька барахтается, орёт но только пузырьки по льду.
Шаркуша секунду замерла, а потом помчалась в село.
Григорий Васильевич колол дрова. Слышит собачий вой, совсем ненормальный. Оглянулся: Шаркуша рыщет вокруг, визжит, хватает его за штанину тянет к воротам.
Ты чего, с ума сошла? раздражённо буркнул старик.
А псина не сдаётся то за рукав, то за брюки. В глазах тревога такая, что хоть стой, хоть падай. И тут Гришка всё понял.
Варя! заорал он и бегом за собакой на пруд.
Шаркуша несётся, оглядывается не отстаёт ли хозяин, и прямо на лёд. Старик увидел чёрное пятно, слабые всплески.
Держись! орёт, бросив дровокол, хватает палку, по льду пополз, тот чуть не ломается под ним. Схватил Варю за куртку, вытащил на берег. А Шаркуша вокруг кружит лает, суетится, как будто помогает.
Девчонку вытащили едва живую. Григорий Васильевич растирает снегом, руки трясутся молит все святых подряд.
Дедушка… вдруг прошептала Варя. А где Шаркуша?
Собака тут же была рядом, вся дрожащая, то ли от холода, то ли от испуга.
Тут она, тут, хрипло буркнул Григорий Васильевич.
После этого как-будто что-то сдвинулось у старика внутри. Хотя в дом собаку так и не пустил.
Деда, ну пожалуйста! не отставала Варя. Она меня выручила!
Выручила, выручила. Всё равно живности в доме не надо!
Почему?
Потому что у меня так заведено!
Сердился он больше на себя. За что, сам не знал. Вроде всё правильно, порядок превыше всего а на душе будто и вправду кошки дерут когтями.
Ерофей Петрович как-то зашёл на чай, жевали за столом пряники.
Слыхал, что у вас произошло? осторожно начал сосед.
Слыхал, буркнул Григорий Васильевич.
Хорошая у тебя собака. Умная.
Бывает.
Таких беречь надо.
Старик пожал плечом:
Бережём. Не гоняем же.
Не гоняешь. А спит-то где она? В лютый мороз на улице?..
Она ж собака или кто? На улице пусть и ночует.
Ерофей головой покачал:
Странный ты, Гришка. Внучку спасла а ты такое. Неблагодарность, скажу прямо.
Я её сытаяешь не должен! вспылил Григорий Васильевич. Кормим, не бьём что ещё надо?
Должен-не должен… А ты по-человечески подумай.
По-человечески это людей любить, а не всякую мохнатую братию!
Сосед только вздохнул спорить смысла нет. Однако глаза у него выговаривали.
Февраль выдался с размахом: вьюги, бураны, морозы такие, что сам чёрт замёрз бы. Григорий Васильевич только и успевал дорожки откапывать.
А Шаркуша всё на том же посту. Худющий скелет, взгляд потух, но не уходит. Ворота стерёжёт.
Дедушка, Варя теребит рукав, посмотри на неё. Еле шевелится.
Сама выбрала. Никто не держит! брюзжит дед.
Но…
Всё! Сколько можно про одно и то же! Замучила ты меня с этой собакой!
Варя обиделась и ушла к себе. А вечером, когда дед разбирался в газете, пробормотала:
Шаркуши сегодня днём нигде не видно…
Ну да, не отрываясь, буркнул Григорий Васильевич.
Целый день! Может, с ней что-то?
Может, ушла наконец. Туда ей дорога!
Дедушка! Как ты так?!
А как? Она не наша! Поняла? Чужая! Мы ей ничего не обязаны!
Обязаны, шёпотом сказала Варя. Она меня спасла, а мы даже места тёплого не дали…
Некуда и точка! Не зоопарк у нас!
Варя всхлипнула и унеслась к себе. А старик уставился в газету и читать уже не смог.
Ночью завьюжило как в сказке про Мороза стекла дрожат, дом стонет, ветер ревёт, как дворовый кот в марте. Григорий Васильевич ворочался, сердился на себя и на собаку, и вообще на весь свет.
«Собачья погода», думал старик, а внутри всё ледяным комком. Но убедить себя, что ему всё равно, не мог.
К утру стихло. Григорий Васильевич сварил чай, выглянул в окно. Во дворе сугробы до подоконников, всё исчезло под снегом. А у калитки…
Что-то чернело под сугробом. «Мусор какой-то занесло», мелькнуло, но сердце ёкнуло.
Он накинул куртку, сунул ноги в валенки и пошёл. Снег сыпучий, по колено. Возле калитки Шаркуша, вся занесённая, только уши и хвостик торчат.
«Ну вот…», подумал старик. В груди что-то хрустнуло.
Смахнул снег рукой. Жива чуть-чуть дышит еле-еле.
Эх ты, дура малая. Чего не ушла?
На голос собака вздрогнула. Григорий Васильевич постоял, потом решительно взял её на руки.
Лёгкая-прелёгкая, только кости и лохматая шубёнка. Но живая.
Держись, дурында, держись, бормотал он, пробираясь в дом.
В сени, потом на кухню, на старое одеяло у печки уложил.
Деда? в дверях Варя появилась, растрёпанная. Что там случилось?
Замёрзла. Пусть отогреется, буркнул дед, смущаясь.
Варенька бросилась к Шаркуше:
Жива? Деда, она жива?
Жива, жива. Дай ей молока тёплого, щас оклемается…
Сейчас! обрадовалась девочка.
А Григорий Васильевич присел рядом и, гладя Шаркушу по голове, думал: «И что я за человек… Довёл, а она всё равно не ушла. Верит, зараза».
Собака еле открыла глаза, посмотрела на него так, как будто всё понимает. У старика стиснуло в горле.
Молоко готово! объявила Варя, ставя миску.
Шаркуша подняла голову, поскреблась языком живёт! Дед с внучкой глядели, радовались, будто из чёрной полосы вышли.
К обеду пёсик уже сидел, к вечеру даже вставал шатаясь, а Григорий Васильевич только бурчал:
Это всё временно! Оклемается на улицу!
Только Варя улыбалась: видела, как дед крадётся к миске с лучшими кусочками, как плечами укрывает, как гладит, думая, что никто не видит.
«Не прогонит», понимала Варя. Никогда уже.
Утром старик проснулся рано. Шаркуша лежала у печки и тоскливо изучала его взглядом.
Живая? Ну и молодец, пробурчал он.
Собака махнула хвостом так осторожно мол, не выгонят ли.
После завтрака Григорий Васильевич натянул телогрейку и вышел во двор. Пошёл вдоль забора и увидел старую будку у сарая. Десять лет пустовала, не при делах.
Варя! крикнул. А ну-ка, иди-ка сюда!
Варя выбежала, за ней несётся Шаркуша. Уже не боится старика держится ближе к Варе, но в глаза не прячется.
Глянь, кивнул старик на будку. Крыша прохудилась, стены сгнили. Думаю, пора бы починить.
Зачем, деда?
Как зачем? Место пустое без дела валяется непорядок!
Притащил доски, молоток, гвозди. Стучит, ругается то молоток не тот, то доска не лезет.
А Шаркуша рядом сидит, наблюдает. Всё поняла для неё старается хозяин.
К обеду будка засверкала новой крышей. Старик постелил старый тулуп, поставил у входа миски с едой и водой.
Ну вот. Готово, вытер лоб.
Дедушка… шёпотом спросила Варя, для Шаркуши, да?
Для неё, а для кого ещё? В доме собаке не место, а жить всё равно надо по-людски… ну, или по-собачьи.
Варя кинулась ему на шею:
Спасибо, дедушка! Спасибо!
Ладно уж, не распускай сопли, смутился старик. Только помни: это всё временно! Пока хозяев не найдём.
Но и сам понимал искать никого больше не станет. Да и кому, кроме них, Шаркуша теперь нужна?
В этот момент как раз подошёл Ерофей Петрович. Окинул взглядом новую будку, довольную Варю, собаку.
Ну что, Гриша, говорил я тебе, не зря по-соседски Бог пошутил.
Ладно тебе! пробурчал Григорий Васильевич. Просто жалко стало. Чего уж.
Жалко, конечно, одобрительно кивнул сосед. Сердце у тебя не каменное только глубоко его спрятал.
Старик хотел возразить, да передумал. Смотрел, как Шаркуша осваивает жильё, как Варя её гладит и понимал: теперь они семья. Немного кособокая, но своя.
Ну что, Шаркуша, тихо сказал он, теперь это твой дом.
Собака посмотрела в глаза и улеглась у будки чтобы видеть дверь, за которой живут её люди.
