Петька, это ты, сынок?
Да, мама, я! Извини, что так поздно
Голос матери, дрожащий от тревоги и бессонницы, отозвался с тёмного коридора. Она стояла в застиранном халате, держа в руке маленький фонарик словно ждала меня всю свою жизнь.
Петенька, сердечко моё, где же ты пропадал до самой ночи? Небо черно, звёзды светятся, как глаза ночных зверей…
Мам, я с Гришей был. Домашку делали, готовились… Не заметил, как время прошло. Извини, что не предупредил. Знаю, ты и так плохо спишь…
А может, ты к девочке бегал? вдруг подозрительно прищурилась мама. Не влюбился ли, а?
Мам, ну ты даёшь! засмеялся я, разуваясь. Да кому я нужен? Вот такой вот горбатый, с руками, как у обезьяны, да и голова будто лопух.
В её глазах мелькнула боль. Она не сказала, что видит во мне не чудище, а сына, которого поднимала из нищеты, холода, одиночества.
Я ведь и правда не был красавцем. Рост всего метр шестьдесят, согбенный, руки длинные, чуть ли не до колен. Голова большая, чёрные кудри торчком. В детстве меня прозвали «обезьянкой», «лесовиком», «дичью». Но я вырос. Стал не просто человеком.
Мы с мамой, Анной Павловной, приехали в этот колхоз под Харьковом, когда мне было десять. Убежали из Москвы от бедности, позора: отца посадили, мать ушла, остались вдвоём, как один против целого мира.
Не жилец твой Петька, шептала соседка баба Дуня, глядя на щуплого мальчишку. Сквозь землю уйдёт, и следа не будет.
Но я не ушёл. Вцепился в жизнь, как коряга в камень. Рос, дышал, батрачил. Мама, крепкая женщина с сердцем из стали и руками, изрубленными на хлебозаводе, пекла хлеб для всей деревни. По десять часов в сутки, годами, пока не свалилась сама.
Когда она слегла, я стал ей сыном, дочкой, доктором, сиделкой. Мыл пол, варил кашу, читал вслух старые журналы. А когда мама тихо ушла, как ветер с поля, я стоял у гроба и молчал, сжав кулаки. Потому что плакать у меня больше не было слёз.
Люди не забыли. Соседи несли еду, давали одежду. А потом начали заходить. Сначала мальчишки любители радио. Я чинил радиоприёмники, настраивал антенны, паял провода. Руки у меня хоть страшные, да золотые.
Потом тянулись девчонки. Сначала просто чаю попить с вареньем. Потом оставались дольше. Смеялись, болтали.
И вдруг я заметил: одна Зина всегда задерживается последней.
Ты не торопишься? однажды спросил я, когда другие ушли.
Мне некуда спешить, прошептала она, в пол глядя. Мачеха меня ненавидит. Братья злые, отец пьёт. Я у подруги живу, но и там ненадолго… А у тебя дома спокойно. Здесь я не одна.
Я всмотрелся в Зину и впервые в жизни понял, что могу быть кому-то нужен.
Оставайся у меня, прямо сказал я. Маманина комната пустая. Ты хозяйкой будешь. А я ничего не попрошу, ни слова, ни взгляда. Просто живи здесь.
Засоседями пошёл шёпот:
Как так? Горбун и красавица! Смешно!
А время шло. Зина убиралась, варила суп, улыбалась. А я работал, молчал, заботился.
Когда у неё родился сын, стало ясно всё изменилось.
На кого он похож? спрашивали в деревне.
А мальчишка, Никита, тянулся ко мне: «Папа!»
И я тот, кто думал, что семьи у меня не будет, вдруг почувствовал, как в груди раскрывается что-то светлое, как солнце на рассвете.
Я учил Никиту чинить розетку, рыбачить, читать по слогам. Зина смотрела и вздыхала:
Найди себе жену, Петя. Не будь один.
Ты мне как сестра, отвечал я. Тебя сначала замуж выдам только за хорошего. Потом и сам подумаю
Такой человек нашёлся. Молодой, из соседнего хутора. Честный, работящий.
Сыграли свадьбу. Зина уехала.
Но однажды я встретил её на дороге и попросил:
Дай мне Никиту.
Что? удивилась она. Зачем?
Знаю, Зина. Ребёнок не свой, забудется. А я не смогу.
Нет! Я не отдам!
Я не отбираю, мягко ответил я. Приезжай, когда захочешь. Только пусть он живёт со мной.
Зина задумалась, потом позвала сына:
Никитушка, иди! Скажи с кем хочешь: с мамой или с папой?
Мальчишка вспыхнул глазами:
А нельзя, как было? Чтобы и мама, и папа?
Нет, печально сказала она.
Тогда с папой останусь! выпалил Никита. А ты заходи в гости!
Так и случилось. Никита остался и я впервые почувствовал, что стал настоящим отцом.
Но вскоре Зина снова объявилась:
Нас переводят в Одессу. Я забираю Никиту.
Мальчишка закричал, обнял меня:
Не поеду! С папой останусь! Только с папой!
Петя, прошептала Зина, опуская глаза, он ведь не твой…
Я знал всегда, просто ответил я.
Я всё равно сбегу к папе! ревел Никита, задыхаясь от слёз.
Он и правда сбегал. Опять и опять.
Его увозили он возвращался.
В конце концов Зина сдалась:
Пусть будет так. Он выбрал.
Дальше история пошла новая.
У соседки Лиды утонул муж. Пьяница, злой, страшный человек. Бог детей не дал не было в их доме любви.
Я стал заходить то за молоком, то забор починить, то крышу подклеить. А потом просто чай пить, поговорить.
Мы сблизились. Медленно, осторожно, по-взрослому.
Зина писала письма: у Никиты сестрёнка Диана.
Привози, писал я. Семья должна быть вместе.
Через год Зина приехала с детьми.
Никита не отходил от Дианы, учил её ходить, пел и держал на руках.
Сыночек, шептала Зина, живи у нас. В городе театр, школа…
Нет, мотал Никита, не брошу папу. И тетю Лиду за маму считаю.
А там и школа.
Когда ребята хвастались отцами шофёрами, военными, инженерами, Никита не стеснялся.
А мой папа? с гордостью говорил он. Всё может. Мир понимает насквозь. Он меня спас. Он герой.
Прошёл год.
Мы с Лидой и Никитой сидели у камина.
У нас будет малыш, сказала Лида. Совсем маленький.
А вы меня не прогоните? шёпотом спросил Никита.
Ну что ты! ахнула Лида, обнимая его. Ты будто родной мне. Я о таком всегда мечтала!
Сынок, сказал я, глядя в огонь. Ты мой мир.
Через несколько месяцев родился Серёга.
Никита держал брата, как сокровище.
У меня теперь сестра, шептал он. И брат. И папа. И тётя Лида.
Зина всё звала обратно.
Но Никита всегда отвечал:
Я уже дома.
Шли годы. Люди забыли болтать, что Никита не родной. Перестали шептаться.
Когда Никита стал отцом, он рассказывал своим детям и внукам историю про самого лучшего папу на свете.
Он не был красавцем, говорил Никита. Но у него было столько любви ни у кого я такой не знал.
И каждый год в наш дом на память собирались все: дети Лиды, дети Зины, внуки, правнуки.
Пили чай, смеялись, вспоминали.
Лучший у нас был отец! говорили взрослые, поднимая кружки. Пусть будет побольше таких пап!
И каждый раз чей-то палец тянулся наверх к небу, к звёздам, к памяти о человеке, который вопреки всему стал настоящим отцом.
Единственным.
