Папа, не забирай! всхлипнула младшая дочка, Варя, семилетняя, с распухшим от слёз носом. Нельзя отдавать Дуську, она же наша! Твоя Дуська, отец резко рванул руль, везде гадит. Всюду! И в прихожей, и у печки, и вчера в ботинке навалила кучу. А куда положено не ходит. Что мне с ней делать? Но, папа…
Так и случилось. Михаил Степанович завёл старенькие «Жигули» белые, облезлые, с рыжими ржавыми пятнами по крыльям. На заднем сидении, в тесной картонной коробке, тонко и жалобно скулила кошка Дуська.
Папа, не забирай! всхлипнула Варя, с распухшим от слёз носом. Нельзя её отдавать, она же наша!
Твоя Дуська, отец резко сжал руки на руле, везде гадит. По всей квартире! И у печки, и в коридоре, и вчера прямо в обуви. А куда положено не ходит. Что мне, за ней всё убирать?
Но ведь, папа…
Не спорь! рявкнул он.
Машина рванулась с места, сотрясаясь на ямах. Варя застыла у ворот, крепко сжав пальцами прутья забора, и молча глядела вслед как побитая временем «Жигули» исчезает за поворотом.
Сырая, хмурая осень. Низкое, тяжёлое небо нависло над деревней. Ветер теребил девичьи косички, цеплялся за подол ситцевого платья.
Варя, иди домой! Простудишься! крикнула из окна мать, Анна Ивановна. Чего стоишь, как вкопанная?
Девочка не шелохнулась. Слёзы катились по щекам солёные, жгучие.
Дуська… Их Дуська… Рыжая, с белыми носочками и пушистой грудкой. Вечером она мурлыкала у Вари на коленях, сворачивалась клубочком возле печки. А теперь…
В доме пахло тушёной капустой и дрожжевым тестом мать лепила пироги. Старшие дети Петя (тринадцать лет), Марфа (одиннадцать) и Ваня (девять) сидели за тетрадями.
Вернее, только делали вид, что занимаются. Петя хмуро водил ручкой по тетради, даже не глядя, что пишет. Марфа пряталась за учебником, но красные глаза говорили сами за себя. Ваня, самый шумный обычно, молчал и грыз карандаш.
Вот так всегда, вдруг бросил Петя, с грохотом бросая ручку. Папа решил и всё! Никого не спросил!
Тише! одёрнула его Анна Ивановна, энергично вымешивая тесто. Отец знает, что делает. Котов у нас и так трое. Мурка и Васька в лоток ходят. А эта… ваша Дуська…
Она бы научилась! выкрикнула Марфа, всхлипывая. Можно было приучить!
Приучить? усмехнулась мать. И кто её станет учить? Я? У меня забот скотина, огород, вы все… А ещё капризная кошка?
Мы бы сами! возразила Марфа. Мы бы приучили!
Поздно, отрезала Анна Ивановна.
Варя тихо вошла, села у окна. Смотрела на дождливую пелену. Деревня казалась мрачной серые избы, огороды с почерневшей ботвой.
Мама… а она домой вернётся? шепотом спросила девочка.
Анна Ивановна тяжело вздохнула:
Не знаю, дочка. Не знаю…
…
Через полчаса Михаил Степанович вернулся. Скинул мокрую куртку, повесил на гвоздь, молча прошёл на кухню. Даже не взглянул на детей.
Ну что? спросила жена.
Отвёз. В соседнюю деревню. Оставил у Семёновых, пообещали приглядеть.
Далеко это? спросил Ваня.
Километров пять, может, больше, буркнул отец.
Не вернётся она… прошептала Марфа.
И не надо, холодно ответил Михаил Степанович. Хватит разговоров. Чаю налей, продрог я.
Анна Ивановна поставила перед мужем стакан чая, потом насыпала макароны с подливой. Михаил Степанович ел молча, втягивая макароны с угрюмой усталостью. Дети сидели за столом, но никто так и не коснулся еды только смотрели в тарелки, будто там лежало что-то тяжёлое и несъедобное.
Поздно вечером, когда дом стих и все разошлись по кроватям, Варя долго не могла уснуть. Лежала на своей половине широкой кровати, которую делила с Марфой, слушала, как дождь стучит по стеклу, как скрипят старые стены, как отдалённый пёс лает в тишине.
Марфа, ты спишь? тихо спросила она.
Нет, так же тихо ответила Марфа.
Дуська вернётся. Я уверена. Она обязательно придёт домой.
Не говори глупостей. Как она найдёт дорогу? Папа увёз её за пять километров! Для маленькой кошки это же почти другая страна.
Она умная! Она отыщет! Всё равно найдёт!
Марфа не ответила, повернулась к стене. А Варя ещё долго лежала с открытыми глазами, шептала беззвучно, как учила бабушка: «Господи, сохрани Дуську. Пусть найдёт дорогу домой. Очень прошу…»
…
А в это время Дуська сидела в доме Семёновых, в соседней деревне, спрятавшись под печкой. Старики были добры: поставили миску молока, подкинули кусочек еды, даже погладили. Но кошка не мурлыкала, не терлась о руки. Она сидела чужая среди чужих, сжавшись в комочек тоски.
Где её дом? Где дети Варя, Марфа, Ваня, Петя? Где Анна Ивановна, что иногда тайком давала ей кусочек сала? Где запахи родного двора печки, сена, молока?
Здесь всё пахло иначе. Голоса чужие. В доме жил огромный серый кот, который зло шипел, когда Дуська подходила к его миске.
Она ждала. До утра. Когда хозяйка открыла дверь, чтобы выпустить кур, кошка рванула стрелой.
Ой! Ты куда?! выкрикнула Семёнова.
Но кошка уже бегом перескочила огород, миновала забор и, не останавливаясь, оказалась среди промозглого осеннего поля.
Дождь не переставал. С утра лил холодный, беспощадный. Рыжая шерсть прилипла к телу, лапы скользили, когти вонзались в слякоть.
Она не знала, куда идти. Но внутри, где-то глубоко, жила упрямая память. Инстинкт шептал: «туда… дальше… не сдавайся».
Прошёл день. Кошка забилась под старый стог сена, дрожала от холода. Живот сводило от голода. Попыталась поймать мышь та юркнула в нору. Тогда напилась дождевой воды из лужи горькой, пахнущей землёй.
На второй день дошла до дороги. Разбитый асфальт, ямы, редкие машины, что обдавали грязью. Дуська ковыляла по обочине, падала, вставала, шла дальше.
Ночью нашла заброшенный сарай. Внутри пахло мышами и гнилым деревом. Одну споймала, съела не разжёвывая на время полегчало.
На третий день пошёл снег. Первый за тот год, липкий, цеплялся к спине. Рыжая кошка оставляла тёмные следы по бледной земле. Подушечки лап гноились, стерлись до розовой кожи. Но она не останавливалась.
Ведь там впереди дом. Там дети. Тёплый угол. И мама Анна Ивановна, может, сварливая, но погладит украдкой.
На четвёртый день показалась знакомая берёзовая роща. Сердце Дуськи забилось сильнее. Она ускорилась, перешла на бег. Да, это та самая роща! Здесь летом Варя собирала цветы, Марфа плела венки.
На пятый день добралась до речки. Узкая, но ледяная. С трудом перебралась, дрожа, отряхнулась.
На шестой день начался кашель. Из носа текло, дыхание стало хриплым. Но кошка шла вперёд.
И вот седьмой день. Раннее утро. Вся в грязи и снегу, Дуська вышла к родному двору. Села, мяукнула хрипло едва слышно. Никто не услышал. Она мяукнула снова, уже отчаянно.
Дверь распахнулась. На крыльцо выскочила босая Варя в ночной рубашке.
Ду-у-уська! завопила девочка, бросилась, распахнула калитку, схватила кошку в охапку. Мама! Папа! Все сюда! Она пришла! Вернулась! Сама!
На крыльцо один за другим выбежали остальные: Марфа, Ваня, Петя. Анна Ивановна, вытирая руки о передник, подошла посмотреть на кошку поближе.
Господи… она вся исхудала… И нос течёт… Простудилась, видать, тревожно сказала она.
Мама, надо лечить! взмолилась Марфа.
Лечить? усмехнулась мать. Видала я, чтоб к кошкам врачей звали? Ветеринар у нас для коров, а коты должны сами справляться…
Но, мама!
Ладно, не нойте. Подогрейте ей молока. Ганчирку найдите, вытереть. А там посмотрим…
На пороге возник Михаил Степанович. Остановился, посмотрел на рыжую кошку в руках у младшей.
Нашла, значит… пробормотал он.
Папа, она сама пять, а может, шесть километров шла! Ты представляешь? горячо сказал Петя.
Отец ничего не ответил, только развернулся и ушёл в дом.
…
Дуську внесли в тепло, положили к печке. Варя принесла ей миску свежего, ещё горячего молока. Кошка пила жадно, расплёскивая молоко на усы. Марфа осторожно вытирала её старым полотенцем, стараясь не причинить боли.
Лапки у неё в кровь сбиты… прошептала Марфа. Мама, посмотри…
Анна Ивановна села рядом, внимательно осмотрела кошку.
Ох, досталось тебе, бедняжка… вздохнула она. Так. Вань, неси зелёнку. Марфа, бинт бери. Перевяжем.
А насморк что? спросила Варя.
Для насморка… настой ромашки. У тёти Дуни, старушки, спрошу. Она знает толк. Главное держать в тепле и кормить. А там будь что будет.
С того дня дети ухаживали за Дуськой, словно за младенцем. Варя не отходила, гладила, шептала что-то тихо. Марфа варила для кошки куриный бульон. Ваня нашёл старый плед, разостлал у печки. Петя хмуро возился с коробками и молотком.
Что делаешь? спросила сестра.
Лоток, буркнул Петя. Чтобы ходила как надо. Научим.
Думаешь, получится?
Обязаны приучить.
Дуська болела почти неделю: чихала, сопела, гноились глаза. Но дети не сдавались: закапывали ромашку, поили молоком, укутывали в шаль.
Постепенно кошка ожила. Насморк прошёл, глаза заблестели, шерсть опять стала пушистой и рыжей.
Тогда началось обучение к лотку. Петя смастерил лоток из ящика, насыпал песка. Каждый раз, когда Дуська искала укромное место, её относили туда.
Вот здесь, Дуська, здесь, терпеливо повторяла Варя.
Кошка ворчала, порывалась сбежать. Но дети были настырные. И однажды свершилось: кошка сама пошла в лоток, порылась в песке и всё как положено.
Получилось! закричала Варя. Мама, папа! Она теперь сама ходит!
Анна Ивановна впервые за много дней улыбнулась.
Ну надо же… Значит, можно было. Кто бы подумал.
Михаил Степанович читал газету за столом. Поднял глаза на кошку, важно вылизывающую лапу.
Упрямая ты… тихо сказал он. И сколько же ты страдала, километры намотала…
Папа, ты не отдашь больше её? несмело спросила Варя.
Отец помолчал, будто взвешивая слова, и наконец произнёс:
Нет. Если уж сама вернулась тут ей и место. С нами.
Варя кинулась ему на шею, обняла крепко-крепко.
Спасибо, папа! Спасибо!
Да ладно, проворчал он, но видно было не сердится.
…
Дуська прожила в доме долгую жизнь. Больше никогда не делала луж и прочего мимо ходила в свой песочный ящик. Вечерами мурлыкала у печки, грелась. Ловила мышей не хуже Мурки и Васьки этим гордились все.
Иногда Михаил Степанович смотрел на неё, качал головой.
Дух у ней, говорил он. Настоящий. Знает, где дом. И никакие километры не помеха.
Дети соглашались. Ведь это правда Дуська знала, куда ей нужно. И пришла. Сквозь дождь, холод, голод и боль. Потому что дома её ждали.
А где ждут там и живут. Вот и вся жизнь…
