Папа, не увози! всхлипнула младшая дочка, семилетняя Аксинья, с распухшим от слёз носом. Не отдавай Машку, она ведь наша!
Твоя Машка, отец резко дёрнул рулём, гадит где попало. И в коридоре, и возле печки, и вчера прямо в ботинки оставила кучу. Ходить туда, куда нужно не хочет. Что мне ещё с ней делать?
Но папа
Замолчи! раздражённо оборвал он её.
Михаил Степанович завёл двигатель стареньких «Жигулей» белых, облезлых, с ржавыми пятнами на крыльях. На заднем сиденье, в тесной картонной коробке, тоненько, жалобно скулила Машка.
Машина дёрнулась с места, подпрыгивая на ямах грунтовки. Аксинья застыла у ворот, крепко сжимая пальцами багровые прутья забора, и молча, дрожа, смотрела, как видавшие виды «Жигули» исчезают за поворотом.
Сырая, промозглая осень. Низкое тяжёлое небо нависло над деревней. Ветер ударял по девичьим косичкам, задевал край ситцевого платья.
Аксинья, домой! Простудишься! крикнула из окна мать, Анна Ивановна. Чего встала, как вкопанная?
Девочка не шелохнулась. Слёзы катились по щекам солёные, обжигающие.
Машка Ихняя Машка Рыжая, с белыми «носочками» и пушистым животиком. Вечерами она мурлыкала у Аксиньи на коленях, сворачивалась клубочком у печки. А теперь
В доме пахло тушёной капустой и дрожжевым тестом мать лепила пирожки. Старшие дети Пётр (тринадцать лет), Таисия (одиннадцать) и Иван (девять) сидели над тетрадями.
Вернее, делали вид, что занимаются. Петя мрачно водил ручкой, даже не глядя в тетрадь. Таисия пряталась за учебником, но и по её покрасневшим глазам всё было понятно. Ваня, обычно громче всех, молчал и грыз карандаш.
Вот как всегда, неожиданно бросил Петя, с грохотом уронив ручку. Если отец решил, значит, всем так и быть! Никого не спросил!
Потише, одёрнула его Анна Ивановна, энергично вымешивая тесто. Отец лучше знает. У нас и так три кота. Мурка с Васькой в лоток ходят, как положено. А эта Машка ваша
Её можно было бы приучить! выкрикнула Таисия, всхлипывая. Просто не успела привыкнуть!
Приучить мать усмехнулась. И кто же заниматься будет? Я? У меня и без того дел выше крыши: корова, свиньи, огород, вы все А ещё кошка как дворянка.
Мы бы сами, возразила Таисия. Мы бы научили!
Поздно, отрезала мать.
Аксинья тихо вошла, села у окна. Глядела на дождливую пелену. Деревня казалась хмурой серые дома, огороды с потемневшей ботвой.
Мама а она домой придёт? почти шёпотом спросила девочка.
Анна Ивановна тяжело вздохнула:
Не знаю, доченька. Не знаю
Через полчаса Михаил Степанович вернулся. Скинул мокрую куртку на гвоздь, молча прошёл на кухню. На детей не смотрел.
Ну что? спросила супруга.
Отвёз. В соседнюю деревню. Оставил у Семёновых, пообещали присмотреть.
Далеко это? спросил Ваня.
Километров пять, может больше, сердито буркнул отец.
Она ведь не вернётся прошептала Таисия.
И не надо, холодно бросил Михаил Степанович. Всё, разговоры закончены. Наливай чай, замёрз я.
Анна Ивановна поставила перед мужем гранёный стакан с чаем, положила в тарелку макароны с подливкой. Михаил Степанович ел молча, шумно втягивая макароны, со злой усталостью. Дети сидели за столом, никто не притронулся к еде смотрели в тарелки, будто там лежало что-то тяжёлое, несъедобное.
Поздно вечером, когда дом затих и все разошлись по кроватям, Аксинья долго не могла уснуть. Лежала рядом с Таисией, прислушивалась, как дождь барабанит по стеклу, как поскрипывают старые стены, как где-то вдалеке лает пёс.
Таисья, ты не спишь? тихо спросила она.
Нет, так же тихо ответила сестра.
Машка вернётся. Я уверена. Она найдёт дорогу домой.
Не выдумывай. Как она дорогу найдёт? Папа отвёз далеко километров пять! Для такой кошки это уже почти другая страна.
А вдруг она умная. Всё равно найдёт!
Таисия не ответила, отвернулась к стене. А Аксинья лежала с открытыми глазами и беззвучно молилась, как учила бабушка: «Господи, защити Машку. Пусть она дорогу найдёт назад. Пожалуйста»
Тем временем Машка сидит у Семёновых, в соседней деревне, прячется под печкой. Старики добрые: дали миску молока, кусочек колбасы, даже погладили по спине. Но Машка не мурчит, не трётся о руки. Она чужая среди чужих, свернувшись тугим комком.
Где её дом, где дети Аксинья, Таисия, Ваня, Петя? Где Анна Ивановна, что иногда тайком давала сало с обеденного стола? Где запахи родного двора печка, сено, молоко?
Здесь всё пахнет иначе. Голоса незнакомые. И в избе живёт огромный серый котище, который злобно шипит, сто́ит Машке подойти к миске.
Она ждёт. До утра. А когда хозяйка открыла дверь выйти к курам Машка стрелой выскочила.
Ой, куда же ты?! ахнула Семёнова.
Но кошка уже пронеслась через двор, перескочила забор и выбежала на дорогу. Она не останавливалась, пока не оказалась на окраине деревни в мокром, осеннем поле.
Лил дождь. Казалось, он не прекращался ни на минуту. Рыжая шерсть прилипла к телу, лапы скользили по грязи, когти впивались в землю.
Она не знала, куда идти. Но внутри будто светился упрямый огонёк, какойто древний инстинкт подсказывал маршрут: туда дальше не сдавайся.
Прошёл день. Кошка затаилась под старым стогом сена, что почти развалился. Дрожала от холода, живот скручивало от голода. Пыталась поймать мышь зверёк юркнул в нору. Тогда она напилась дождевой воды из-за лужи горькой, сырой, пахнущей землёй.
На второй день вышла к дороге разбитый асфальт, рытвины, редкие машины, обдающие грязью. Машка ковыляла по обочине, падала, поднималась, снова шла.
Ночью нашла заброшенный сарай. Внутри гнилые доски, пахнет мышами. Одну поймала, съела не жуя. На время полегчало.
На третий день пошёл снег. Первый в этом году сырой, лепится к спине. Рыжая кошка оставляла на свеже побелевшей земле тёмные следы. Подушечки лап болели, стёрлись до розовой кожи. Но кошка всё равно шла.
Там, впереди, был её дом, дети, уголок у печки. И мама Анна Ивановна строгая, но всегда поглаживавшая Машку по голове, когда никто не видел.
На четвёртый день показалась знакомая берёзовая роща. Сердце Машки забилось чаще. Она ускорилась, почти побежала. Да! Это она та самая роща, где летом собирали грибы, где Аксинья плела венки из ромашек.
На пятый день Машка дошла до речки. Узкой, но ледяной. Она переплыла её, вылезла на берег, дрожа, отряхнула мокрый мех.
На шестой день начался кашель из носа текло, дыхание стало рваным. Но кошка продолжала идти.
И вот седьмой день. Раннее утро. Машка, вся в грязи и тающем снегу, подходит к знакомой калитке. Села, мяукнула слабо, охрипшим голосом. Никто не услышал. Мяукнула ещё, громче.
Дверь распахнулась. На крыльцо выбежала Аксинья босиком, в ночной сорочке.
Мааашка! закричала девочка, бросилась к калитке, распахнула настежь, подхватила валящуюся кошку на руки. Мама! Папа! Все сюда! Она пришла! Она вернулась!
К крыльцу подбежали остальные дети Таисия, Ваня, Петя. Анна Ивановна, вытирая руки о фартук, наклонилась к кошке.
Господи она вся в шрамах И сопли текут Простыла, тихо промолвила она.
Мама, надо лечить! взмолилась Таисия.
Лечить?.. Анна Ивановна покачала головой. Ты кого-нибудь видела, чтобы кошкам врачей вызывали? Ветеринар у нас по коровам да по свиньям, а на котов сам Бог помогает.
Но мама!
Ладно, ладно, не ревите. Подогрейте ей молочка, тащите тряпку вытирать будем. А там посмотрим.
На пороге показался Михаил Степанович. Остановился, посмотрел на рыжую кошку на руках у младшей.
Всё же дорогу нашла пробормотал он.
Папа, она сама прошла пять, а может, и шесть километров! Ты понимаешь вообще? с жаром воскликнул Петя.
Отец промолчал. Только развернулся и ушёл в дом.
Машку внесли в тепло, положили у печки. Аксинья принесла ей миску горячего молока. Кошка пила так жадно, что молоко брызгало на усы. Таисия аккуратно вытирала её старым полотенцем, стараясь не ранить.
Лапки у неё в кровь прошептала Таисия. Мама, посмотри
Анна Ивановна присела, внимательно осмотрела кошку.
Да уж, повидала беда Так, Ваня, неси зелёнку. Таисия, бери бинт. Будем перевязывать.
А сопли? спросила Аксинья.
Сопли мать задумалась. Дадим ромашки. У тёть-Дуни спрошу она в таких делах знаток. Главное, держать в тепле да хорошо кормить. Остальное как Бог даст.
С этого дня дети Машку холили, как малютку. Аксинья не отходила, гладя, что-то тихо шепча на ухо. Таисия варила ей куриный бульон. Ваня нашёл старый плед, постелил у печки. Петя, насупившись, возился с досками и гвоздями.
Что делаешь? спросила сестра.
Лоток, буркнул Петя. Чтобы ходила как надо. Научим.
А если не получится?
Получится. Должно.
Машка болела почти неделю: чихала, сопела, из глаз текли слёзы. Но дети не сдавались: капали ромашку, поили молоком, укутывали в шаль.
Постепенно кошка ожила. Прошли насморк и кашель, глаза стали блестящими, шерсть рыжей, пушистой.
Тогда началось учёба к лотку. Петя сколотил лоток из старого ящика, засыпал песок. Каждый раз, когда Машка начинала искать место, её относили туда.
Здесь, Машка, здесь, терпеливо повторяла Аксинья.
Машка фыркала, пыталась сбежать, но дети были упрямы. И случилось чудо: кошка пошла в лоток самостоятельно, покопалась в песке и всё сделала по правилам.
Получилось! закричала Аксинья. Мама, папа! Она сама пошла!
Анна Ивановна впервые за много дней улыбнулась.
Вот ведь Можно было, оказывается. Кто бы подумал.
Михаил Степанович сидел за столом с газетой. Поднял глаза, посмотрел на кошку, самодовольно умывающую лапу возле лотка.
Упрямая ты, тихо сказал он. Вот уж характер Сколько километров тащилась
Пап, ты теперь не увезёшь её? несмело спросила Аксинья.
Он помолчал, подбирая слова, и только потом сказал:
Нет. Раз пришла сама значит, ей тут и жить.
Аксинья бросилась ему на шею, обняла крепко-прекрепко, словно боялась, что он передумает.
Спасибо, пап! Спасибо!
Да ладно, буркнул он, но по лицу было видно не сердится.
Машка прожила в доме долгие годы. С тех пор ни разу не нагадила мимо исправно ходила в свой лоток. Вечерами мурлыкала у печки, грелась клубочком. Ловила мышей не хуже Мурки и Васьки, чем гордилась вся детвора.
Иногда Михаил Степанович смотрел на неё и качал головой.
Дух у неё сильный, говорил он. Знает, где её дом. И ни одни километры не остановят.
С этим соглашались все дети. Потому что Машка знала, куда ей нужно вернуться. И вернулась сквозь дождь, холод, голод и боль. Потому что знала: дома её ждут.
А где ждут там и жить. Так что жизнь продолжается.
