МУЖИК С ПРИЦЕПОМ
Записал сегодня на память, как будто всё это было только вчера. Поздняя осень, ноябрь за окном дождь с мокрым снегом лупит по стеклу, ветер в трубе воет, будто бродячий волк, а в моём медпункте печка уютно потрескивает, тепло и спокойно. Уже собирался замок на двери провернуть, как скрипнула дверь, и на пороге вырос Григорий Сомов. Мужик что дуб в поле: высокий, широкий в плечах, а выглядит так, будто этот самый ветер вот-вот с ног его сшибёт. На руках его свёрток, дочка его, Маруся.
Зашёл, аккуратно посадил Марусю на кушетку, а сам возле стены застыл, словно солдат на посту. Смотрю на девчонку сердце от страха подпрыгнуло. Щёки огнём горят, губы обветрены до боли, мелко дрожит и всё шепчет: «Мама мамочка». Пятого года-то ей не стукнуло ещё. Температура под сорок. Гриша, вздыхаю, пока капсулу вскрываю и шприц готовлю, давно ли она у тебя такая? Почему не пришёл раньше?
Молчит, глаза в пол, только желваки по щеке ходят туда-сюда, кулаки белые от напряжения. Не с нами он в эту минуту, а в своём чёрном горе. Стою, укол делаю, растираю девчонку, постепенно она успокаивается, дыхание ровное становится. Села я около, глажу её по горячему лбу, тихо так Григорию говорю:
Оставайся. Куда тебе по такому ненастью? На диване у меня поспишь, а я за Марусей пригляжу.
Он только головой качнул, но так и остался стоять у стены до самого утра. Всю ночь я сидела, меняла полотенца, поила Марусю водой да думала свою думу
По всей деревне на Григория люди по-разному смотрели. С год назад утонула у него жена, Катя. Девка всем на зависть, звонкая, весёлая. После той беды, будто ожесточился мужик стал ходить по земле, не жить, работал за троих, дочку ухаживал, а в глазах мёрзлый лед. Ни слова никому, только здоровается и дальше идёт.
Злые языки трепали, будто с Катькой они тогда на берегу поругались, он сгоряча да с похмелья словцо бросил она и кинулась в реку. Он не удержал. С той поры не пьёт но разве стала душа легче? Вина, говорят у нас, похлеще самогона душу палит. А деревня так и называла их «мужик с прицепом». Только прицеп там не дочь, а его беда, что таскает за собой как гирю.
Ближе к утру Маруся пошла на поправку, температура спала. Открыла глаза чистые, синие, прям как у матери. Смотрит на меня, потом на отца, и губки снова дрожать начали. Григорий подошёл, взял её за руку, миг и отдёрнул словно обжёгся. Видно, боится вся его Катя в Марусе будто отразилась.
Еще денёк оставил их у себя. Сварил куриный бульон, с ложечки Марусю кормил, а та ни слова лишнего, всё «да» да «нет». Отец и того меньше. Суп нальёт, хлеба отрежет молча. Косичку аккуратно своими здоровенными, грубыми пальцами ей заплетёт тоже ни звука. В их доме тишина как лед стояла.
Всё без перемен шло Маруся оправилась, но я наведывался то пирожков занесу, то сметаны банку «отдать некуда». Смотрю, вроде живут а всё как чужие в одном доме. Между ними будто стена ни словом, ни делом не пробить.
Весной приехала к нам учительница новая, из города, Ольга Сергеевна. Женщина тихая, вежливая, печальная в глазах. Видно было и у неё своя тяжесть за плечами. Маруся попала к ней в класс. Бывает же, что человек светлеет от другого человека, как лучик сквозь тучи пройдёт. Ольга сразу Марусю к себе приласкала книжку принесёт, раскраски подарит, после уроков оставит сказку почитает. Маруся к ней сама потянулась.
Был у меня случай надо было давление завучу померить, захожу, а они вдвоём в пустом классе: Ольга читает, Маруся слушает, приросла как к матери. На лице покой и надежда какая-то робкая не видал такого на ней со дня той беды.
Григорий сперва это в штыки принял. Заберёт дочку уходит молча, учительнице ни «доброго дня», ни «до свидания». Считает, что её доброта жалость, а для него жалость хуже укоров. Один раз вижу: у магазина пересеклись. Ольга с Маруськой мороженое едят, Григорий как заметит, так хмурится, вырывает у дочки лакомство, выбрасывает в урну.
Не вмешивайтесь, сами с ребёнком разберёмся, рявкнул.
Марья в слёзы, Ольга оторопела, а у меня сердце сжалось от такой картины. Ну что ты за упрямый, Гриша
Вечером пришёл ко мне «сердце давит». Я стакан налил, поставил перед ним, сел напротив:
Не сердце это у тебя болит, а горе твоё душит. По-моему, своим молчанием ты дочку губишь. Ей ласка нужна, простой взгляд, прикосновение, а ты её стороной обносишь, сам себе надлом делаешь. Катю отпусти. Живых жалей. Живи ради дочери.
Он сидел, голову опустил. Глаза потом поднял, там такая тоска, что самому не по себе стало.
Не могу, тихо сказал. Сил нет
Ну, пошёл обратно. А я долго смотрел в дверь куда ведёт такое горе?
А потом всё переменилось. Май, цветёт черёмуха, вишня запахла, солнце молодое. Я к дому иду, смотрю: Ольга с Марусей на школьном крыльце рисунками заняты. Маруся нарисовала дом, солнце, рядом отец, а около него большое чёрное пятно. Ольга рисунок увидела, что-то в ней, видно, перевернулось. Взяла дочку за руку и пошли к Сомовым.
У калитки она замялась, но зашла, а Григорий во дворе дрова пилит, будто сам с собой сражается. Ольга зашла, он пилу выключил:
Я же просил
Простите. Я Марусю только привела. Но кое-что хочу вам сказать.
Стала рассказывать тихо, отчётливо, будто весь посёлок слышит. Рассказала о себе про любимого мужа, как разбился, как год из дома не выходила. Сидела в темноте, думала всё на себя, винила себя, как будто, если бы не отпустила, всё было бы иначе. Потом поняла своим горем сама себя и его память предавала.
Живым нужно жить. Близкие и дети ради них и живём, говорила Ольга.
Григорий слушал, и будто лёд стал сходить с лица. Потом закрыл руками глаза и затрясся весь.
Мы не ругались прошептал. Смеялись как дети. Она в воду полезла, оступилась, ударилась… Я не спас не уберёг…
И тут на крыльцо вышла Маруся, видно, слышала всё. Подошла к отцу, обняла за ноги, прижалась крепко:
Папа, не плачь. Мама смотрит на нас с неба. Она не обижается.
И тут Гриша рухнул на колени, обнял дочку, зарыдал по-настоящему. Марья гладила его по голове, как когда-то мать его гладила, и шептала: «Папочка, тихо, не плачь» Ольга стояла рядом, и тоже утирала слёзы, но это были уже слёзы облегчения.
Пошло время, за летом осень пришла, а потом весна. В нашем Заречье появилась настоящая семья. Я как-то на лавочке сижу, солнце пригревает, а они проходят мимо Григорий, Ольга, Маруся. За руки держатся, Маруся смеётся, звонко так, на всю улицу.
Григорий теперь совсем другой человек плечи расправил, лица светлое, глядит на своих девочек ласково, улыбается, как будто сокровище своё бережёт.
Добрый день, Семёнович! здоровался со мной.
Марья букет одуванчиков протянула:
Это вам!
Взял я цветы, а глаза на мокром месте стояли. Эх, думаю, крепко было у него прицеплено это горе. Но любовь всё-таки помогла хоть и не отцепить, но хотя бы не тянуть эту тяжесть одному.
Вот такая вот, друзья мои, история. Иногда нам кажется, что никого нам не надо, и надо только перетерпеть. Но не зря у нас говорят одна голова хорошо, а с добрым человеком лучше. Чужая рука, тёплое слово способны вытащить даже из такой тины, где и солнце не светит. Главное не стыдиться своего горя и дать шанс быть ближе тем, кто рядом.
