Как-то вечером убираюсь в медпункте, слышу дверь скрипит тяжело, будто кто плечом толкнул. Оглядываюсь батюшки мои! Стоит вроде бы Михаил, наш видный и уважаемый мужик из Кировска мастер на все руки, всегда с бородой седой, пахнущий опилками и табаком. Но этот с лицом гладким, бледным, а на шее пластырь, щеки какие-то растерянные. От него резким запахом «Шипра» несёт аж в глазах защипало. Неужто Михаил бороду сбрил подчистую?
Михаил Игнатьевич, говорю, опуская половик, ты это? Или младшего брата подослал?
Он мнётся, шапку в руках крутит, глаза прячет:
Я, Семёновна, я… Ты мне, может, чего-нибудь от сердца, от нервов дастся?
Я сразу строго, по профессиональному, усаживаю его на кушетку, достаю тонометр.
Что стряслось? Где болит?
Да везде, бурчит. Стучит внутри, как молотком. Спать не могу, руки трясутся.
Давление 160 на 100, высокое для Михаила, который к врачам редко ходит и железки голыми руками гнёт.
Так, строго говорю. Давай сразу переработался или с Катей поругался?
При имени жены вздрагивает, лицо пятнами краснеет, челюсти сжимаются. Его Екатерина Николаевна тихая, скромная, всю жизнь рядом, ни слова поперёк, всё «Мишенька» да «Мишенька». А у него характер как дубовый сук, уговорить непросто.
Ты мне капель дай и не допрашивай. Твоё дело лечить, вот и лечи.
Накапала Корвалол да дала Валидол под язык. Посидел, отдышался, буркнул «Спасибо» и ушёл. Через окно смотрю: шагает бодро, будто молодится.
«Ох, думаю, неужто бес под ребро ударил? Влюбился на старости лет?»
Деревня, как уль на одном конце чихнешь, на другом скажут, что умираешь.
Следом вечером влетает Люба почтальон, новость не замедлила:
Семёновна! Слышала про Михаила? С ума сошёл мужик! Мало того, бороду сбрил, ещё в город на автобусе ездил, пакеты приволок, под курткой прячет. Наталья продавщица из универмага звонила: твой Михаил в отделе тканей покупал, в ювелирный заходил.
Тут сердце ёкнуло. Ну явно кого завёл! Только кого все на виду.
А Катя? спрашиваю тихо.
Люба лицо жалостное делает:
Катя… ходит хмурая, глаза на мокром месте. Соседки говорят отправил её ночевать в летнюю кухню: «Не мешай, у меня проект». Но какой проект у плотника ночью? Понятно какой…
Через пару дней пришла ко мне Екатерина Николаевна маленькая, сухонькая, в стареньком пуховом платке.
Семёновна, шепчет, можно?
Усадила её к печке, чаю с малиной налила. Сидит, обеими руками стакан обхватила, в одну точку смотрит:
Уходит он от меня, Семёновна. Сорок лет душа в душу прожили, детей вырастили, внуков дождались. А теперь всё.
Да с чего ты взяла, Катя? успокаиваю, а внутри сердце скребут.
Чужой стал. Каждый день бреется, «Шипром» пахнет… Вчера чек из «Золотая нить» нашла в кармане врёт, в глаза не глядит. Слёзы беззвучные, горькие, морщины будто глубже стали. Зачем-то сундук с моим приданым на чердаке вскрыл, старые платья достал. Я захожу он: «Что высматриваешь?» дверь хлопнул. Да, старую стал, некрасивую. Но ведь и он не молодец…
Гладила её по плечу, думала: «Мужики! Что вы творите…»
Потерпи, Катя. Может, всё не так.
Как? горько усмехнулась. Поёт! В сарае закроется, молотком стучит и поёт: «Эх, кто поёт-то так…» Никогда не пел. Влюбился, Семёновна, точно.
Ушла а я всю ночь не сплю. Ну не может Михаил, надёжный как дуб, на старости лет семью рушить. Молчит да, суров да. Но не подлец.
Неделя проходит, напряжение растёт. Версии летят фантастические от молодой библиотекарши в городе до дачницы из соседнего села.
А Михаил весь задумчивый, глаза горят, худой стал, но будто окрылённый. И никого не видит.
В субботу к вечеру прибежал соседский мальчишка:
Тётя Валя! Дед Миша упал во дворе! Баба Катя зовёт вас!
Сумку с крестом на плечо и бегом. Ноги в галошах скользят, в голове: «Только бы не инфаркт!»
Во двор Михаил лежит, серый, губы синие. Катя на коленях, голову к себе прижимает. Весь двор доски, рейки, банки с краской. Посреди наполовину собранная белая беседка.
Подбегаю, пульс частит, давление высокое.
Как? спрашиваю.
Доску тяжелую поднял… Потемнело… Спину прострелило… показывает на грудь.
Я два укола, боль снимаю, давление сбиваю. Отдышался.
Катя, зови соседа, пусть перенесём в дом. На сырой земле лежать нечего.
Положили Михаила на кровать.
Миша… тихо Катя. Зачем беседка? Осень, зима скоро.
Михаил глядит долго, вздыхает, под подушкой ищет и достаёт… коробочку бархатную и старую тетрадь, пожелтевшую.
Не так я это думал, Катя. Ты помнишь, какое завтра число?
Екатерина Николаевна замерла, лоб морщит:
Двадцатое октября… воскресенье.
А сорок лет назад?
Она ахнула, рот ладонью прикрыла:
Боже, Миша, забыла совсем. За нервами, за мыслями. Наша рубиновая свадьба!
Михаил протягивает тетрадь:
Это твой старый дневник, Катя. Нашёл в сундуке на чердаке.
Ты читал? вспыхнула она.
Читал. Прости меня, дурня старого. Думал, работой всё живём а ты мечтала: дом, сад, белая беседка у ручья, платье голубое… А я всё откладывал. Дом построил, а беседка да платье всё «потом». Ты терпела мой медвежий характер.
Он повернулся к жене:
Вот почти жизнь прошла, ни сказки, ни голубого платья не подарил. Решил успеть к юбилею. В город ездил за тканью и кольцом. Ольга-швея по меркам твоим платье сшила, а беседку… силы не рассчитал, старый. Хотел сюрприз, а получилось посмешище и мучения.
Екатерина Николаевна медленно на колени у кровати, прижалась лицом к его руке шершавой, плотницкой.
Дурак ты, Мишка, прошептала сквозь слёзы, счастья хоть ложкой черпай. Я думала, молодую завёл, меня разлюбил. А ты… беседку…
Какая молодая, Катя? Возьми платье в шкафу, примеряй. Подойдёт?
Подойдёт, кивала, не поднимая головы. Даже если мало надену всё равно.
Я шмыгнула носом, глаз на мокром месте. Тихо собрала тонометр.
Так, строго. Постельный режим! Никаких досок и молотков. Завтра зайду, проверю.
Михаил глянул благодарно:
Семёновна… Ты только не болтай в деревне. Засмеют. Скажут старик тронулся.
Много они понимают, махнула рукой. Отдыхайте. Горько!
Вышла на крыльцо облака разошлись, огромная жёлтая Луна. Пахнет мокрой листвой, дымком и яблоками.
В деревне ничего не скроешь: кто-то разболтал про Михаила мол, жене сюрприз готовил, надорвался.
Наутро народ в дом Михаила и Екатерины: мужики с инструментами, кузнец с петлями, столяр с краской. Работа закипела!
К вечеру беседка стоит белая, как невеста. В ней стол с вышитой скатертью, самовар, чашки. Красота! Народ сидит в беседке, рядом.
А потом из дома выходит Екатерина Николаевна в голубом платье, с кольцом, волосы уложены, глаза светятся, рядом бледный Михаил с орденами, в парадном пиджаке.
Достал Михаил патефон из города притащил. Пластинка зашипела и голос Утёсова: «Сердце, тебе не хочется покоя…»
Михаил пригласил жену и они медленно танцуют. Ноги уж не те, но взгляд будто сорок лет прошло минуты с их первой встречи.
Вся деревня смотрела. Бабы плакали, платками глаза вытирали. Мужики курили, смотрели в землю: каждый думал о своей жене, когда последний раз цветы дарил или просто «спасибо» говорил.
А я думала, сколько сил уходит на обиды, подозрения, болтовню, а жизнь короче, чем кажется. И самое ценное тепло родной руки, взгляд, в котором свет только для тебя…
