В четырнадцать лет я уже знал, что такое гемиплегические мигрени редкие приступы, способные оставить половину тела беспомощной.
В четырнадцать лет я впервые столкнулся с гемиплегическими мигренями настолько редким заболеванием, что большинство врачей, к которым я приходил, знали о нем только по учебникам. Годами приступы случались раз в месяц: у меня отнималась левая сторона тела, речь становилась невнятной казалось, будто я перенес инсульт. Но в двадцать четыре все изменилось: мигрени перестали следовать какому-то графику, поселившись в моей жизни навсегда. Хронически, непредсказуемо, пугающе.
Меня зовут Михаил Никитин, я родился и вырос в Харькове. До того как эти мигрени не ворвались в мою жизнь, я был младшим координатором проектов в крупной архитектурной фирме. Я обожал свою работу, жил в ритме авралов и дедлайнов, чувствовал себя нужным, наполненным смыслом. Но когда боль стала ежедневной, неважно давящая за глазом или новым приступом с онемением руки, моя жизнь мгновенно сузилась. Почти три года доктора подбирали мне разные схемы лечения, крутили препараты с названиями, которые невозможно выговорить, кололи мне ботокс в скальп и челюсть, делали нервные блокады Эти ужасные процедуры давали надежду, но ровно на неделю.
Не помогало ничего.
Бывали дни, когда я не мог поднять голову с подушки. Дни, когда жена, Мария, помогала мне в душ боюсь, что от слабости свалюсь. Я потерял работу, затем самостоятельность, а следом, к собственному ужасу, и уверенность в себе. В конце концов только сильные обезболивающие, которые я терпеть не мог, но без которых не мог выжить, приносили облегчение. Благодаря им удалось снова устроиться работать хотя бы на полставки. Едва-едва.
А два-три года назад врачи предложили мне на удивление необычное «решение». Странное. Отчаянное.
Беременность.
Три невропатолога сказали в один голос порой у таких женщин, как я, полноценная беременность может сработать как гормональный «перезапуск». Никакие лекарства и искусственные гормоны так не действуют. Только так.
Мы с Марией были ошеломлены. Мы, конечно, хотели детей, но совсем не ради медицинского эксперимента. «Это риск», признался доцент Овчинников, мой главный врач. «Но шанс избавиться от мигреней есть».
Мы сильно испугались. Но перспектива жить, как прежде… пугала меня гораздо сильнее.
Так начался период самого трудного решения в моей жизни.
С Марией мы несколько месяцев избегали разговора по этому поводу. Каждый приступ очередная потеря контроля над рукой, ведь что-то роняю, не могу связать двух слов и я ловил ее взгляд: кажется, она хочет что-то сказать, но не решается. Оба знали, о чем думаем.
А стоит ли приносить ребенка в этот мир особенно если мне не полегчает?
Доктор Овчинников все разложил холодно и по фактам: опасности беременности при гемиплегических мигренях, возможные осложнения, тот риск, что после родов ничего не изменится. Но добавил: «Михаил, я видел примеры, когда срабатывало. Но не могу дать гарантий. Просто я видел это».
Эта мысль поселилась у меня внутри, как камень, который не сдвинуть.
Однажды, после особенно ужасной ночи, я лежал на полу в ванной: щека на холодной плитке, левая часть тела безвольна, разговаривать почти не могу. Мария молча сидела рядом, гладя меня по голове. Когда приступ наконец отпустил, я прошептал: «Я больше не могу так жить».
Она не стала меня переубеждать.
Мы разговаривали долго, говорили о страхах, ответственности, о будущем ребенке имеем ли мы право рожать, когда ситуация так нестабильна. В какой-то момент Мария сказала: «Если это действительно даст тебе шанс жить настоящей жизнью наш сын или дочь никогда не посчитает себя обузой. Он будет знать: он тебя спас».
Тогда решение и было принято.
Беременность далась нелегко. Семь месяцев попыток, многочисленные приемы у врача, анализы эмоциональные качели истощили нас обоих. Когда тест выдал долгожданные две полоски, я расплакался так, что Мария подумала что-то случилось. Но это были слезы облегчения, страха и надежды вперемешку.
Первый триместр был тяжёлый. Гормональный фон скакал, как ему вздумается: то энергия, то тошнота, то дрожь. Мигрени не исчезли, но что-то начало меняться приступы стали реже, паралич проходил быстрее, боль стала чуть менее мучительной. Крохотный прогресс но на фоне годами растянувшейся безысходности он был чудом.
Через полгода приступов стало не каждый день, а дватри раза в неделю. Не ушли но я мог жить. Спокойно.
Впервые за много лет я провел день без мигрени и не выдержал: разрыдался прямо у кассы в супермаркете. Кассир удивился, но мне было всё равно. Я не ощущал такой свободы почти пять лет.
Мария снова начала улыбаться. Я стал кусочками возвращать себя к жизни. Мы осторожничали, не надеялись сильно, но иногда позволяли себе мечтать.
Но беременность еще не прошла свою последнюю проверку.
На седьмом месяце внезапно меня настиг нестандартный приступ: минуту я вообще ничего не видел, а потом перестал чувствовать обе руки.
А врачи тогда впервые произнесли слово, которого я больше всего боялся.
«Преэклампсия».
Этот диагноз ударил по нам молотом. Беременность, которая должна была меня исцелить, превратилась в новую угрозу. Высокое давление, риски для ребёнка и для меня. На моём фоне осложнения были особенно опасны.
Меня положили в университетскую клинику Харькова. Палата пахла хлоркой и зимним воздухом из окна. Круглосуточно пищали аппараты, сестры через час мерили давление. Я ненавидел ощущение, что без посторонней помощи тут не обойтись.
И странным образом, вопреки страху, мигрени не усилились, а продолжали ослабевать видимо, мозг сдался и отпустил.
Но давление становилось только выше.
Врачи заговорили о возможных преждевременных родах. «Хотим дотянуть хотя бы до зрелости плода, говорил доктор Овчинников, но очень внимательно следим за тобой. Состояние сложное»
Шли недели. Каждый день торг с организом и часами. Мария практически переселилась в больницу: ночевала в узком кресле-кровати, ела жуткие бутерброды из буфета, держала меня за руку при каждой проверке давления.
В итоге на 35-й неделе показатели резко ухудшились. Голова болела так, что я испугался не вернулась ли старая мигрень с параличом, но, к счастью, ничего подобного только сильнейшая тяжесть.
Вошел акушер, очень спокойно сказал: «Михаил, сегодня будем рожать. Всё, пора».
Я посмотрел на Марию, испуганный. «Слишком рано? С ним всё будет в порядке?»
«Он крепкий, прошептала она сквозь слезы. У него всё получится».
Роды начались спустя час. Палата была залита светом, снующими врачами, аппаратурой для экстренных случаев. Мне прокапывали магнезию, чтобы не было судорог тело казалось свинцовым.
Двенадцать часов невероятного труда.
И вот, в 03:12, наш сын Саша появился на свет с таким громким криком, что врачи облегченно улыбнулись.
Он был маленький, но здоровый. Живой. Совершенный.
Я прижал сына к груди, слёзы сами лились по щекам. Мария поцеловала меня в лоб и шепнула: «Ты справился. Он здесь».
Но настоящее чудо пришло потом.
Через два месяца после рождения Саши я вдруг понял: сижу ночью в детской, качаю его и осознаю уже несколько недель ни одной мигрени. Даже намека на головную боль.
К четвёртому месяцу более девяноста дней без приступов.
К девятому мой невропатолог официально объявил: гемиплегические мигрени в ремиссии.
Я вернулся на полную ставку в офис. Снова начал бегать по утрам. Стал строить планы на будущее не боясь проснуться парализованным.
Иногда ночью, глядя на спящего Сашу, думаю, как могло что-то такое крохотное перезапустить всю мою жизнь. Врачи оказались правы: беременность изменила всё. Не в один день, но постепенно как рассвет: не видно, как меняется небо, пока вдруг не замечаешь, что стало светлее.
Мигрени не просто ушли.
Они отпустили меня на свободу.
