Когда я была ещё маленькой, мне казалось, что быть взрослой это сплошная вольница: есть, что душе угодно, ложиться спать тогда, когда захочу, гулять, даже не спросив разрешения. Теперь смешно вспоминать ту наивную себя, будто из стеклянной шкатулки. Всё изменилось в тот день, когда я впервые проснулась одна в своём крохотном однокомнатном мире в центре Одессы: помыть пол, сварить суп, оплатить квартиру гривнами, рассортировать щербатые счета и бегать за самым необходимым на рынок. А зарплата, как чёрный ворон, всё кружила и кружила, но никак не садилась на мой плечо.
Я думала, свобода это выбирать, что будет на ужин. А вышло так, что она это считать, хватит ли мне на гречку и мыло одновременно, или придётся выбирать. Почему-то это всегда напоминало будто забытую задачку по арифметике во сне, где цифры утекают реками.
Однажды я вдруг поняла: неделями не присаживалась за завтрак по-человечески. Всё время выбегала мокрая после душа, с едва застеленной кроватью, ловя на ходу автобус на Приморском бульваре. В голове вертелось: «Я опять не ответила на рабочий имейл, надо до пятницы оплатить интернет, а карта почти на нуле». Смешно, но взрослая «свобода» оказалась бесконечным списком дел, а не сбывшейся мечтой.
Вечерами, едва протиснувшись в подъезд, я чувствовала будто бы бетонная плита соскользнула мне на плечи. Холодильник открывала с надеждой, что там притаилось что-то, что приготовится само. Но разве во сне продукты готовят себя? Нет снова мыть, резать, варить, потом опять мыть. Порой я ужинала черным хлебом с сыром, лишь бы не трогать сковороду. Но даже тогда не удавалось отдыхать: мысли, как мыши, шуршали: «Воды много ушло опять счёт большой. Смотри, в ванной снова капает. Одежда с утра дождалась запаха опять забыла развесить».
Друзья вечно твердили: «Ну что, увидимся?» Когда мы пытались выбраться, у каждого свой лабиринт: один на переработках, у другого больная бабушка, третий вообще без копейки, четвёртый просто не может с кровати встать от усталости. В юности встречались каждый день, а теперь и месяц промелькнёт, не увидевшись. Даже когда удавалось пересечься, разговоры были про усталость, долги и спины, болящие как у стариков. Смеялись: вроде молоды, а звучим, как бабушки на лавочке во дворе на Пушкинской.
Сложнее всего было осознать, что отдыха не бывает. Даже выходные это списки: постирать, убрать, расписать следующую неделю, затарить продукты, подлатать развалившийся стул. Однажды в субботу я стояла, намывая пол, и вдруг побежала слеза «даже когда отдыхаю, не отдыхаю». Маленькая детская «свобода» стала петлей на шее: теперь я делаю всё, что раньше делали взрослые для меня, только уже взрослые волшебники исчезли.
Работа тоже оказалась не совсем мечтой. Я думала труд приносит радость. А оказалось надо улыбаться, когда внутри ворчит медведь, выслушивать пустые слова, гнаться за целями, которые меняются, едва их догонишь, и видеть, как львиная доля зарплаты оказывается в счетах, которые даже не потрогаешь. Был день, когда я гадала купить пообедать плов или лучше сберечь на проездную карту. Кто скажет об этом ребёнку? Никто ведь не рассказывает, что взрослая жизнь это вечная алгебра подсчётов и тревог.
Я думала, быть взрослой значит свобода. Но на самом деле это какой-то странный беспокойный танец из усталости, бесконечной ответственности и крошечных, будто искры, моментов затихающего мира.
