КОЛОСКИ
Примерно лет двадцать пять назад, когда я еще была юной зелёной лягушкой, наш участковый терапевт, не особо обращая внимания на мои громкие протесты, собственноручно отправил меня на лечение в терапевтическое отделение. На тот момент мне было двадцать три года, а моему мужу Игорьку целых двадцать шесть (уже взрослый мужчина!). Игорёк служил инженером, придумывал что-то важное в институте проектирования, а я заканчивала свой вуз и в науках зарывалась по уши. Жили мы в браке аж два года, но детей всё не заводили ни чепчиков, ни ползунков на горизонте, всё как-то не в расписании было.
Считала себя я женой чуть ли не образцовой, никаких изъянов хоть в учебник ставь. Зато в Игорьке отмечала всё больше «тёмных пятен»: стоило мне приглядеться, как его недостатки сами лезли в глаза. Больше всего раздражало, что он, по моему скромному мнению, слишком много уделяет времени своему старенькому «Уралу», а не мне, сокровищу. Я же была уверена научу, перевоспитаю, оставлю в прошлом его «отвратительные» привычки. Ха! На деле оказалось только мне и приходилось меняться.
После невыносимой, как жизнь в общаге, сессии, организм сказал «хватит»: живот начал болеть так, что хоть на стену лезь. Тошнило хоть ложись и вой. Ничего не ела, не пила, только жалобно стонала.
Доченька, сказал мне наш старенький Иннокентий Львович, поправляя свои очки в толстой оправе на носу, береги здоровье с молоду, а платье с нову. Не спорь со мной, Екатерина Сергеевна! Тебе надо срочно лечиться и обследоваться, иначе к сорока годам только и останется, что чаи гонять на кухне соседок. Всё, передаю тебя в заботливые руки наших коллег.
Дал мне бумажку с диагнозом и отправил оформляться в стационар. Пока я шоркала по коридору, приговаривала про себя всякие гадости про мужа, жизнь и всё остальное, и утекали по щекам солёные слёзы.
В палате нас было четверо: две дамы лет за пятьдесят, бабулечка в ситцевом платочке вся белая, как простокваша, и я, самая зелёная из всех. Бабулю звали Варвара Игнатьевна, титулованная старожилка отделения; остальных имён хоть убей, не помню.
Общаться не хотелось хотелось только лежать, завёрнутая в кокон собственных обид, размышлять, ах какой у меня не чуткий муж, который не настоял, чтоб я лечилась дома, а не в больничной казёнщине.
Забирай свои банки-склянки, есть это не буду, бурчала я Игорьку, который, словно курьер, приносил мне на пакеты с едой после работы.
Катенька, ну ты ж сама слышала, доктор сказал рыбка на пару, картошка это же лекарство для тебя! Я старался, готовил сам! вздыхал Игорёк.
Ну тогда скормим рыбу уличным кошкам, правда, и коты воротить нос будут, парировала я.
Бедняга Игорь уходил расстроенный, а я ещё больше жалела себя и обливала его обидными словами.
Больше не приходи, без конца повторяла я ему.
Игорь всё равно приходил и утром, и вечером. Оставлял тёпленькие баночки с едой, завернутые в своё байковое одеяло: забота видна, как солнце в ясный день. Ну а я, конечно же, ничего этого тогда особо не ценила.
Медики прописывали капельницы, уколы, таблетки… но я только увядала: худела, глаза проваливались, щеки исчезали, синяки под глазами можно было увековечивать масляной краской. Диагноз хронический гастрит. Кто-то скажет невелика беда! А по мне такое испытание, что статуи мне сразу можно лепить.
Пару недель лежала, отворачиваясь к стенке, всех ненавидела и на все ныла. Доходило до того, что даже медсёстры сторонились моего чёрного заряда.
Однажды случилось чудо: Варвара Игнатьевна и я остались в палате вдвоём, все остальные временно испарились домой отпустили.
Не спишь, Кать? спросила бабуля робко.
Не сплю, пузо болит, буркнула я, перекатившись на другой бок.
Знаешь, Катенька, я сюда попадаю по три раза в год. Тоже гастрит мучает, хоть бы что, и улыбнулась мне одними глазами.
Вы чего, воспитательную лекцию решили прочитать? Не тратьте время, всё знаю сама, огрызнулась я.
Да нет, девочка моя, просто вспоминаю себя молодую. Такая же была шерсть дыбом, язык острый, характер круче хрена, усмехнулась Варвара Игнатьевна.
Посмотрела я на неё, и вдруг впервые захотелось поговорить. Маленькая сухонькая старушка, с кривым платочком и сияющими голубыми глазами как будто светится изнутри. Часто к ней забегали женщины и мужчины из других палат, делились своими бедами, а она просто слушала, не перебивала, и говорила что-то коротко, но так, что человек уходил уже другим.
Перед выпиской её благодарили кто чем мог: кто пачку печенья, кто бутылку кефира, кто редкий шоколад «Аленка» завернёт. Кто-то яблочное пюре, кто-то мармеладку принесёт. Варвара Игнатьевна всех обнимала и благодарила так, как будто ей золото преподнесли.
Катенька, хочешь, расскажу тебе одну историю из своей жизни? Только честно слушай внимательно, а то я старая, мне тратить рассказы на уши глухие обидно, подмигнула она мне.
Я тихо кивнула и села поудобнее вдруг станет легче?
Сначала ешь суп с фрикадельками, не издевай желудок! велела бабуля и указала на баночку, обёрнутую одеялом. Я сдалась, взяла ложку… и, о чудо, впервые за две недели поняла, что могу есть! И даже вкусно!
Вот и молодец, кивнула Варвара Игнатьевна. Разумная девчонка. Теперь можешь слушать.
В моей семье нас было семеро детей. Старший брат погиб от туберкулёза, младшая сестра Марфуша сгорела от тифа. Отец работал на заводе, мать шила всем на село, а я книжки любила да учила хорошо. После училища вернулась домой учительницей, и сразу женихи в очередь встали: бывший конюх, баянист, пастух ну прям целый кастинг! Но я же барышня мечтательная: фыркала, нос воротила, всё не те…
Вскоре в наше село заехал молодой директор школы Валерий Сергеевич, высокий, голубоглазый. Все восхищались, а я сразу потеряла голову. Помогал детям, никого не обижал золото, а не человек!
Поженились мы быстро, мама наставляла будь помягче, не командуй, мужика берегла. Но я же упрямая! Всё по-своему. Родилась у нас дочка Мариночка болезненная, сердце слабое. Умерла она в одиннадцать лет, я до сих пор вспоминаю ночами… Потом родилась Вера, умница и красавица, точно в отца.
В тридцать третьем году случился страшный голод. Каждый месяц делили остатки круп, картошки и муки на тридцать кучек. До сих пор семечки из арбуза не могу выбросить! Ценили всё, до последней корочки.
За селом было поле пшеницы, охранялось днём и ночью. Когда голод окончательно прижал, решили с мужем ночью собрать немного колосков, чтобы не погибнуть. Ну, понимаешь, рисковали страшно: за пару колосков тюрьма! Только вступили в поле объездчик, лошади, фонарь! Убежали, но в суматохе я юбку потеряла, совсем истаяла от голода, юбка с меня само слетела.
Всю ночь плакала, представляла, как меня на нары отправят за украденные колоски, а дети одни останутся. Муж в рассвете нашёл мою юбку на поле и вернул мне спас, в буквальном смысле.
С тех пор я его уважаю, язык прикусила, перестала бурчать. Пережили, выжили, а потом случилась война мужа на фронт, нас оккупация, дочерей не уберегла… Ушёл и он без вести, я так и не узнала, где его могилка.
Вот теперь живу у племянницы, приезжаю в больницу и подлечиться, и Тамарочке, моей племяшке, жизнь облегчить. Всю пенсию на шоколадки спускаю. Ей радость от самой маленькой сладости, словно алмазы дарю.
Я слушала Варвару Игнатьевну и думала: как в такой хрупкой бабуле помещается столько тепла и силы? Она столько пережила, столько потеряла и никого не ненавидит. А ведь у меня есть всё заботливый муж, дом, родные, а я ворчу на судьбу каждый день.
Через пару недель мне стало лучше: наконец-то ела, перестала корчиться от боли. Год спустя у нас с Игорем родился Мишенька, ещё через четыре года долгожданная дочурка, и назвали мы её как несложно догадаться Варвара.
С тех пор я будто прозрела: наконец увидела, какой у меня чудесный муж. Терпеливый, заботливый, рукастый никакой байкер и мотоцикл не помеха. Пришлось мне измениться: отучилась ныть и судить!
Когда вдруг начинаю злиться на Игоря, всегда вспоминаю рассказ про колоски и про то, как муж за мной ухаживал. А ещё стала больше помогать другим, и жизнь в сто раз веселее.
Наверно, вся моя болезнь была «от характера». Как думаете?
